— Значит, могут и не допустить?
— Это решит суд.
— Извините, — сказала она и вышла из кабинета.
Я принялся за дело, но никак не мог вникнуть в фабулу обвинения. Мне почему-то думалось о только-что ушедшей женщине. Она чем-то отдаленно напоминала Полину: русые волосы, белое лицо, тонкий ровный нос. Только была она чуть выше Полины, и глаза у нее не черные, а серые.
Я еще долго не мог приняться за работу — все мои мысли устремились в Терновск. Я не был там уже недели три, хлопотал о квартире и, кажется, добился. На днях получу ордер. Но это почему-то не радовало. Надежд на то, что Полина переменит свое мнение, почти не было. Я хорошо знал ее упрямый характер, чувствовал, что переломить его будет трудно, а может быть, и невозможно. Тут не помогут ни мои просьбы, ни советы знакомых, даже ее матери. Характер порою сильнее рассудка и мудрой логики.
Зал не мог вместить всех желающих, и поэтому у входа во Дворец культуры был установлен репродуктор. Все, что происходило в зале, транслировалось на улицу. У нас на столе, накрытом красной скатертью, стоял микрофон, такие же микрофоны были у прокурора и адвокатов. Для подсудимых и свидетелей приспособили переносный микрофон.
На краю сцены был установлен барьер — сооружение из сосновых брусков и досок, наспех окрашенных в темно-коричневый цвет. Барьер находился на стороне адвокатов и был повернут под углом так, чтобы подсудимых могли видеть и суд и зрители.
Наклонясь к микрофону, я объявил, какое будет слушаться дело, перечислил тех, кто явился в заседание. Свидетели были вызваны на завтра. Адвокат, молодая женщина, недавно закончившая юридический факультет Московского университета, встала и заявила, что у нее есть ходатайство.
— Я представляю интересы подсудимого Сивушина, — продолжала она, — и прошу допустить для участия в судебном заседании общественного защитника, — и подала мне документы; ее руки дрожали.
Я мельком взглянул на протокол рабочего собрания и доверенность на имя Ольги Сергеевны Репкиной и предложил участникам заседания высказать свое мнение по заявленному ходатайству. Никто не возражал, и Ольга Сергеевна поднялась на сцену и заняла место рядом с адвокатом.
Общественный защитник была в строгом синем костюме. Ее серые глаза, слегка подведенные, остановились на мне, словно спрашивая: «А дальше что?»
— Вы, товарищ Репкина, как общественный защитник, имеете право принимать участие в исследовании доказательств, — стал разъяснять я официальным языком, — возбуждать перед судом ходатайства, заявлять отводы, участвовать в судебных прениях и высказывать мнение коллектива завода. — И спросил: — Ясно?
Ольга Сергеевна кивнула:
— Спасибо, все понятно.
Первым в списке обвинительного заключения шел Игнатов. Он поднялся, даже не верилось, что в тесной загородке смог уместиться почти двухметровый детина. Голова у него была продолговатая, наподобие тыквы, лоб узкий, подбородок квадратный, руки длинные. Он был еще молод — двадцать шесть лет от роду, дважды женился, по обе жены ушли от него, работал на химзаводе аппаратчиком. Его судили в девятнадцать лет за хулиганство. Через полтора года он вернулся на завод, но вскоре опять угодил в тюрьму. На этот раз отсутствовал три года. Его приняли на прежнее место работы, поверив клятвенным заверениям, что он «уже стал не тот».
Игнатов соврал. Он ничуть не изменился к лучшему — хулиганом был, хулиганом и остался. Подсудимый озирался по сторонам и не видел ни одного сочувствующего взгляда, даже у родной матери.
Вторым был Воплев, правая рука Игнатова. Небольшого роста, с острым птичьим носом и бегающими желтыми глазами, он чем-то напоминал циркового клоуна. И, зная об этом, гримасничал, стараясь рассмешить публику. Однако никто не смеялся.
Третий за барьером — Виктор Сивушин. Месяц назад ему исполнилось семнадцать лет.
— И как мог этот паренек попасть в такую компанию? — прошептала заседатель Галина Ивановна.
— Будем разбираться, — коротко ответил я.
Ярко сияли огни Дворца культуры химзавода, в танцевальном зале кружились одинокие пары. Вечер только начался. В фоне появились трое: Игнатов, Воплев и Виктор Сивушин. Они, не задерживаясь, проследовали в буфет, где извлекли из карманов бутылки с вином. Воплев отсутствовал около трех лет, которые он провел в заключении, и теперь встретился со своим закадычным другом Игнатовым.