Я налил в рюмки вина. Ольга Сергеевна, мечтательно глядя в сторону музыкантов, тихо произнесла:
— Выпьем за счастье!
— Чье? — спросил я и удивился своему вопросу. Мое восторженное состояние не помешало сделать это уточнение — сказался судейский опыт: все неопределенное должно быть выяснено до конца.
— За счастье вообще… Люди счастливы, и нам лучше.
Мы выпили и принялись молча закусывать. Мое приподнятое настроение медленно угасало. Мне почему-то стало жаль Ольгу Сергеевну и себя — тоже. Я перестал есть, прислушался к заигравшему оркестру. Но барабан оглушал, и все остальные звуки, словно подчиняясь ему, тоже были громкие, отупляющие. Может быть, это и к лучшему — забыться в шуме и грохоте.
— Мой тост неудачен? — спросила Ольга Сергеевна и, встряхнув головой, торжественно произнесла: — За мгновенье!
«Что она имеет в виду?» — с беспокойством подумал я. Но тут же устыдился своим мыслям: видно, мне уже не избавиться от судейской дотошности. Надо ловить мгновенье, как и удачу. Они приносят счастье.
Трудные проблемы отступили сами собой. У меня приятно шумело в голове, музыка стала чуть тише, и можно было уловить мелодию. На пятачке перед эстрадой появились танцующие пары.
— Вспомним годы молодые, — предложил я Ольге Сергеевне. Она улыбнулась мне и протянула руку. Я взял ее за талию, и мы закружились в вальсе. Я чувствовал ее тело — ноги, руки, грудь, и куда девалась скованность и некий неведомый страх. Музыка уже не казалась слишком громкой и вычурной. Мы танцевали все, что игралось, подряд.
Время перестало течь.
Ресторан закрылся в двенадцать. Мы шли по улице, жадно вдыхая свежий воздух. Ольга Сергеевна молчала, от ее веселости в ресторане не осталось и следа.
— Я думала пригласить вас, Михаил Тарасович, к себе домой, — нарушила она молчание; голос ее звучал глухо и печально. — Но не сделаю этого.
— Мне казалось, что между нами промелькнула та божественная искра, которая позволяет…
— Нет, Михаил Тарасович! Нет! — испуганно прервала она меня. — Между нами ничего не может быть…
— Я вам не нравлюсь?
— Что вы такое говорите! — воскликнула она и остановилась, протянув ко мне руки, но тут же уронила их. — Мой удел — забота о детях.
— Но согласитесь, Ольга Сергеевна., что вы еще можете встретить человека, которого полюбите.
— Не нужно об этом. Я сейчас будто на горячих угольях… Разве это не видно? Но если хотите знать о причине моего странного поведения, то я вам все расскажу. — Она перевела дыхание и продолжала — В моей квартире, после того как из нее ушел муж, никто из мужчин не появлялся. Я прожила все эти годы ради детей. Никаких связей, ни с кем…
Во время бесед, которые мы вели раньше с Ольгой Сергеевной, я пришел к мысли, что ее детям непременно нужен отец. И мне представилось, что этим отцом, или вернее — отчимом, мог бы стать и я. Какая наивность! Звание отца, как и матери, завоевывается с пеленок, а не преподносится в готовом виде на блюдечке. Признание Ольги Сергеевны со всей очевидностью убеждало меня в этом. Однако я все еще питал несбыточные надежды и сказал:
— Ваше подвижничество похвально, но лишать детей отцовской заботы, на мой взгляд, это жестоко…
— У них есть отец, и относится к ним неплохо, особенно к Свете. Она как раз сейчас у него, а не у бабушки, как я вначале сказала. Живет он в Прикарпатье, работает плотником в колхозе. У него своя семья: два сына и дочь.
— Прошу прощения! Я ничего об этом не знал.
Ольга Сергеевна склонила голову, поправила ремешок сумки, висевшей на плече, и медленно пошла вперед. Казалось, она забыла обо мне, хотя я молча шел рядом. Неужели наше знакомство на этом и закончится?
— Надеюсь, Ольга Сергеевна, мы с вами еще посмотрим кино? — спросил я через несколько минут, чтобы окончательно убедиться в своем предположении.
— Вряд ли.
Так удачно начавшийся вечер принес разочарование и душевную боль. В моем неопределенном семейном положении наметился некий сдвиг, и я надеялся, что смогу утвердить свое мужское достоинство и доказать Полине, что на ней свет клином не сошелся… Но не тут-то было: погоня за двумя зайцами еще никому не приносила удачи.
Мы подошли к остановке. Несколько человек ожидали троллейбус. В стороне тускло горел одинокий фонарь. Сейчас мы простимся с Ольгой Сергеевной, и, может быть, навсегда. Я этого никак не хотел. Мое увлечение этой женщиной было искренним и честным.
— Вы единственная женщина в нашем городе, с которой мне легко и радостно, — глухо заговорил я. — И если между нами невозможны близкие отношения, в чем вы по-своему правы, Ольга Сергеевна, то, надеюсь, мы останемся друзьями?