Об этой «борьбе» обвиняемый Ворожейкин показывал так: «Когда ребята ворвались в квартиру, кто-то из них крикнул: «Вот тут-то мы вас и прикончим!» Я заскочил в спальню, где был телефон, взял трубку, но чьи-то руки схватили меня сзади, и я оказался на полу. Теперь я знаю, что это был Гуляев. Мы стали бороться. Мне удалось перевернуться на спину, но Гуляев был сверху. Я слышал крики Нины, она звала меня на помощь. Кто-то ей угрожал: «Отсюда живой не выйдешь!» Мой противник был сильнее, — я это чувствовал и одной рукой защищал горло, так как Гуляев все время повторял: «Я тебя удушу, щенка!» — и ругался при этом нецензурно. Другой рукой я шарил по полу, вспомнив, что там остался нож, которым я зачищал утром провода, и в тот момент, когда Гуляев схватил меня за горло, я нащупал нож и этим ножом ударил его, куда — не знаю».
Следствие, а потом и суд не поверили Олегу Ворожейкину, и их мотивы, на первый взгляд, казались убедительными. Олег проявил агрессивность еще на улице — оторвал от забора штакет. Затем, уже в квартире, он забежал именно в спальню, а не в ту комнату, где была Нина, чтобы защищать ее. Олег знал, что в спальне есть нож. Этот нож он взял умышленно, чтобы использовать его в драке. Была ли необходимость применять нож? Не было такой необходимости. Ни у кого из троих парней никакого оружия с собой не имелось. Гуляев дрался руками, а его — ножом. Не соразмерно! И еще была ссылка в приговоре на то, что свидетель Цвиркун, стоявший в коридоре (его показаниям тоже полностью поверили), не слышал угроз Гуляева удушить своего соперника.
К показаниям потерпевшей Нины Федоренко отношение было критическое. Суд не исключал, что Нина могла кричать, и признавал, что она была избита. Но слышать, о чем именно кричала Нина, Олег не мог: в пылу борьбы ему было не до того, к тому же он находился в другой комнате.
И еще один серьезный довод — у Олега Ворожейкина не было обнаружено телесных повреждений на шее, характерных при попытке удушения.
Общественное мнение было на стороне потерпевшего. В народный суд поступило гневное письмо: «От руки подлого убийцы погиб передовой водитель Гуляев, чуткий и отзывчивый товарищ. Коллектив автобазы просит наказать убийцу по всей строгости закона».
Приговор был воспринят с одобрением. Об этом говорилось во втором письме автобазы, которое адресовалось уже областному суду. И в нем содержалась просьба «утвердить приговор как справедливый и законный».
Потерпевшая, мать Гуляева, наоборот, с приговором не была согласна и просила его отменить из-за мягкости, требуя убийце — расстрел.
Мое мнение было иное: я склонялся к мысли, что адвокат Кретов, просивший признать невиновным осужденного Ворожейкина и освободить его из-под стражи, — ближе к истине.
Насильственное лишение жизни потрясает воображение. Человек был среди нас, здоровый и жизнерадостный, полный планов и надежд, и вдруг все оборвалось. Мы сознаем, что свершилось нечто ужасное, непоправимое, чему нет оправдания. Но наступает такой момент, когда надо дать оценку всему случившемуся, хладнокровно и беспристрастно обсудить — и тяжесть потери, и причины, приведшие к ней. На весах правосудия оказались смерть человека и судьба убийцы. Стрелка перетянула в сторону пострадавшего. В общем хоре возмущения не был услышан голос Олега Ворожейкина.
Мне же, судье и докладчику, надо было спокойно во всем разобраться и, если надо будет, не колеблясь, пойти против общего мнения, которое на стороне тяжкой потери — насильственной смерти человека.
В свое время по делу Грабовского о поджоге я спасовал, и мое особое мнение повисло в воздухе. На этот раз надо выстоять, хотя это будет совсем не просто.
Я рассуждал, придерживаясь только фактов, которые были в деле, и обыкновенной логики. Парень и девушка идут из кино. У них хорошее настроение, на сердце — радость. И вдруг трое пьяных оскверняют эту радость. Гуляеву следовало бы вспомнить житейскую мудрость, что насильно мил не будешь. Но он ничего не хочет вспоминать, ни тем более размышлять, в его сознании — культ насилия. Своим настроением он заразил двух приятелей.
Как же после этого можно рассуждать об агрессивности Олега Ворожейкина? И вообще, почему нельзя ему верить? Все, о чем он рассказал следователю, подтверждается прямо или косвенно.