— Какой суд слушал дело? — спросил Грищенко.
— Терновский.
Грищенко вскочил со стула, приблизился к моему столу и, путая украинские и русские слова, воскликнул:
— Це ж моя зона!.. Если скасуетэ вырок, мы этого за год не отработаем… А хто головуючый по дилу?
— Недодаев.
— Це ж был ваш суд, Михаил Тарасович!
— Что поделаешь: истина дороже.
— Трэба як-то смягчить удар.
— Как именно?
— Будто не знаете? Послать дело на доследование чи на новый розгляд… Не мне вас учить.
— Но если доследовать нечего, и тем более нет оснований снова пропускать это дело через суд?
— Завжды можно найти основания, чтоб качество не пострадало…
— Какое качество?
— Работы судов, да и наше — тоже…
Вот, оказывается, как понимает Грищенко борьбу за качество. Я уже слышал подобные разговоры и полностью присоединялся к тем, кто поддерживал мнение об изъятии из ведома областного суда административных функций по контролю за народными судами. Член суда должен думать о том, как правильно разрешить порученное ему дело, и над ним не должно висеть дамокловым мечом качество. Через несколько лет это несоответствие было устранено и административные функции переданы отделу юстиции. Но в те годы этот вопрос не был решен, и качество работы народных судов как-то сказывалось на объективность и беспристрастность рассмотрения дел в кассационной инстанции.
— Я сам пойду к заму, — уговаривал меня Грищенко.
— Успокойтесь, Николай Григорьевич, мне адвокат не нужен.
— Так як же вы намерены решить дило?
— По закону.
Не скрывая своего недовольства, Грищенко сел за стол и углубился в бумаги.
— Может быть, не надо спешить, — нарушил молчание Купченков. — Возможно, дело лучше снять со слушания и доложить его председателю, он через три дня приедет из командировки.
Я ничего не ответил на предложение Купченкова — в кабинет вошла секретарь и пригласила меня в судебное заседание.
Наша «тройка» — Якимов, Мацак и я — совещалась долго. И, наконец, мы решили, что Олег Ворожейкин, защищая себя и свою девушку Нину, совершил убийство. Закон такие действия относит к необходимой обороне. Однако на этом судебная коллегия не поставила точку. Против свидетелей, а точнее — лжесвидетелей и хулиганов Трифонова и Цвиркуна было возбуждено уголовное дело.
Наше решение не понравилось родственникам погибшего. «Мы будем жаловаться!» — заявила его мать. Но в то же время кто-то из присутствующих произнес: «Спасибо, товарищи судьи!» Адвокат Кретов стоял за своим столом внешне спокойный, но по его лицу, покрывшемуся багровыми пятнами, было заметно, что и он тоже волнуется. Шутка ли — добиться такого успеха: было двенадцать лет, и вдруг — полное оправдание! Кретов выглядел победителем.
После заседания он зашел ко мне в кабинет. Конечно, ему не следовало заходить к судье, чтобы спросить, когда будет направлено определение об освобождении Ворожейкина в следственный изолятор (это он мог узнать у секретаря), но Кретов не выдержал: он хотел сказать мне несколько слов в похвалу.
— Я всегда говорил, что вы знающий и объективный судья!
— В Терновске вы придерживались другого мнения…
— Вот, вот… Вспомнили Терновск. Тогда другое время было.
— Мне некогда разговаривать с вами, Потап Данилович, да и ни к чему это… К тому же надо отписывать дела.
— Понимаю, очень даже понимаю и не буду мешать. — Он неуклюже откланялся и вышел из кабинета. А я не мог приняться за отписку дел. Вспомнился уютный Терновск, парк, усыпанный золотистыми листьями кленов, которые мы собираем с Полиной, словно цветы полевые… И нам нет дела до прокурора Кретова, — который в сотне метров от парка сидит в своем кабинете и строит планы, как сокрушить судью Осокина. Тогда для меня все окончилось благополучно. Бюро горкома партии в своем решении указало, что Кретов, призванный бороться за соблюдение законности, сам иногда ее нарушал. За это он поплатился своей высокой должностью. Но горевал недолго: его приняли в коллегию адвокатов, и там он, как видно, чувствует себя совсем неплохо.
В кабинет вошел Грищенко и прервал мои воспоминания.
— Ну як, выришили справу?
— Приговор отменили и дело производством прекратили.
— Будет шум — это точно.
И он не ошибся — шум был. Первым выразил недовольство нашим решением председатель Подопригора. Я раньше знал его как спокойного и рассудительного человека, но тут он сорвался, в его голосе появился какой-то незнакомый фальцет.