Вечером Лана сказала матери, что пойдет к подруге, а сама отправилась в институт и у входа ждала Сеню минут двадцать. Зайти в помещение, тем более в аудиторию, боялась. Увидев Лану, он испуганно спросил:
— Что случилось?
— Идем отсюда побыстрее, — шепотом произнесла она, оглядываясь. — За нами следят.
Они свернули в темный переулок, и Лана, убедившись, что сзади никого нет, быстро заговорила:
— Ковшова поймали, и сейчас полным ходом идет следствие. Меня опять вызывали в милицию, и следователь спрашивал: не знаю ли я парня с гитарой? Я ответила, что вообще никого не знаю, как когда-то учил нас Ковшов соблюдать конспирацию. Следователь сказал, что это очень важно для них. А раз так, то они будут следить за мной, чтобы разыскать тебя.
Сеня почувствовал, как что-то оборвалось у него внутри и по телу разлилась мелкая дрожь.
— Наверно, хватит темнить, — глухо сказал он. — Рано или поздно все всплывет наружу, и тогда будет еще хуже…
— Я говорила одно, потом стану утверждать обратное. А ты знаешь, что есть статья за ложные показания?
— Слышал. Но ты еще не в курсе того, что было между мной и Ковшовым.
Она выдернула свою руку из-под его руки и остановилась, с беспокойством глядя ему в лицо.
— Значит, он и тебя запутал?
— В некотором роде — да. Я отвозил его на станцию Терновск. И у меня создалось впечатление, что он чего-то боялся, заставляя меня ехать по проселочным дорогам.
— Вот это номер! — воскликнула Лана и пошла вперед. — Теперь тем более нельзя сознаваться: может пасть подозрение и на тебя, что ты был связан с Ковшовым и помог ему скрытно уехать из города. У него с собой что-нибудь было?
— Один «дипломат» и больше ничего.
— В этот чемодан немного можно положить.
— А что ему надо: рубашку, бритву, зубную щетку и мыло, и достаточно.
— У него могло быть и оружие.
— Брось ты, Лана! Откуда у него оружие?
— Ничего я толком не знаю. Но лучше быть подальше от Ковшова. Хватит того, что меня таскают на допросы, а ты оставайся в стороне.
— А если все-таки узнают обо мне? Как тогда быть?
— Ковшов наверняка молчит. Иначе тебя уже вызвали бы. Чего же самому лезть…
Они договорились не встречаться, пока не будет закончено дело Ковшова.
Две тревожные ночи
Впервые после памятного разговора в кафе я приехал в Терновск в командировку. Мне было поручено оказать помощь народному суду в организации работы по рассмотрению дел. Я прибыл в четверг, имея в виду, что пробуду несколько дней у Полины (если она, конечно, не против), в том числе и выходные — субботу и воскресенье. У меня было намерение окончательно внести ясность в наши отношения.
На Полине был полинялый ситцевый халатик, на голове поверх бигуди завязано полотенце. Увидев меня на пороге, она застеснялась и, отступая в глубь прихожей, с упреком сказала:
— Ты мог и позвонить, что собираешься приехать… Ведь тебя так давно не было.
— Извини, Поля… Больше месяца рассматривал дело в районе… И в Терновск приехал неожиданно. Намечался другой судья, но заболел. Поэтому, чтобы не срывать проверку, направили меня.
— Понятно, — коротко заметила Полина и ушла в комнату.
Я стоял в коридоре, не зная, что мне делать: раздеваться или уйти. Моя откровенность сослужила плохую службу. Но из кухни вышла Клавдия Ивановна и, наспех платком покрыв голову, сказала:
— Ну, чего стоишь? Раздевайся.
— На улице мороз, — сказал я, потирая руки. — И у вас, наверное, холодно?
— У нас, слава богу, тепло, — ответила Клавдия Ивановна и замолчала, глядя, как я снимаю пальто.
— Что-то вы обе грустные, — отметил я, поправляя галстук у зеркала, которое когда-то собственноручно вделал в стенку. Штукатурка вокруг него местами пообсыпалась, и при тусклом свете казалось, что кто-то хотел сделать затейливую раму к зеркалу, но так и не довел свой замысел до конца.
— Веселиться-то нечему, — после непродолжительной паузы сказала Клавдия Ивановна.
— Со здоровьем неважно?
— И здоровье некудышное, и все остальное. Ты проходи, Миша, в комнату, а я ужин соберу…
— Не беспокойтесь, Клавдия Ивановна, я не хочу есть.
— Ладно уж, — махнула она рукой и удалилась на кухню.
Я вошел в комнату. Полина была в спальне, наверное, переодевалась. Здесь все было по-прежнему: диван, застланный ковриком, буфет, в средней нише которого за стеклом стояли хрустальные рюмки и ваза, подаренная мной Полине лет пять тому назад; два потертых кресла, купленных сразу же после вселения в квартиру. Посередине комнаты стоял стол, вокруг него стулья. Но и добавилось кое-что: платяной шкаф, старинный комод и ножная швейная машинка — все это было привезено Клавдией Ивановной из деревни. В комнате стало тесно.