Полина одела бордовое с белым горошком платье, причесалась и слегка подкрасила губы. Лицо ее заострилось, четче выступали скулы, на щеках появились темные пятна. Я перевел глаза на ее фигуру: под широким платьем заметно выделялся живот. Она стояла шагах в трех от меня и молчала, стараясь казаться спокойной, но в глазах была тревога.
— Как это случилось?
На ее губах промелькнула усмешка: мой вопрос был бестактный и глупый. И она могла не отвечать на него. Даже лучше было бы, если бы она не ответила. Но Полина, как видно, ничего не хотела скрывать от меня.
— Случайная связь. На курорте.
— Чего-чего, но этого я от тебя не ожидал.
— И я тоже — не ожидала. Но, как говорится, факт налицо. Меня можно упрекать, обзывать, оскорблять всякими словами, я их заслужила. Но будущий ребенок здесь ни при чем.
Вдруг из кухни послышался голос Клавдии Ивановны:
— Миша, ужинать…
Ни я, ни Полина не сдвинулись с места: какой уж тут ужин! Нам предстоял трудный разговор. Понурив голову, я нервно зашагал по комнате от дивана до буфета. Что делать? Как быть? Мне почему-то на память пришло одно дело, которое я рассматривал в бытность моей работы в Терновске. Муж, узнав, что жена изменила, набросился на нее и жестоко избил. Жена попала в больницу, муж — в тюрьму. Однако на суде потерпевшая слезно просила освободить ее мужа из-под стражи. «Он все мне простил», — говорила она.
Но этот пример не для меня. Он вообще ни для кого не должен подходить. В семейных конфликтах меньше всего нужна грубая сила. Тут на первом плане — выдержка.
В комнату вошла Клавдия Ивановна и, быстро взглянув на нас обоих, тоном приказа произнесла:
— Ужинать, и без отговорок!
Я остановился перед старушкой и, не решаясь посмотреть ей в глаза, уставился на носки своих тапочек, которые почему-то еще остались в этом доме. Наверное, оттого остались, что совсем новые, я купил их перед переездом в Углеград да так и не взял с собой. «Думаю черт знает о чем», — рассердился на себя и посмотрел на Полину. Она не отвела взгляда и просто сказала:
— Чего уж теперь, Михаил Тарасович… Все у нас окончательно развалилось… Идем поужинаем. Вы соленых огурчиков достали, мама?
— А то как же — будут и огурчики, и помидоры, — ответила Клавдия Ивановна и, шумно вздохнув, повернулась к нам спиной и ушла на кухню.
Мы с Клавдией Ивановной выпили немного вина и стали ужинать. Полина, кроме огурцов, которые были очень вкусны, ничего больше не ела. Потом она и вовсе ушла.
— Очень уж мутит ее, — сказала Клавдия Ивановна, кивнув на дверь, в которую вышла Полина. — Ну да ничего, даст бог, все обойдется…
Мне не хотелось вести разговор на эту тему, и я молчал. Встать и уйти было неудобно: женщина хотела выговориться, и ей нужен был слушатель, путь даже такой пассивный, как я.
— Когда дозналась обо всем, накинулась на нее ужас как… Но потом подумала-подумала и успокоилась: маленький ей нужен. Вот бы мне теперича одной в четырех стенах — жутко! Дело идет к немощи. Кто воды подаст?.. Какая она там ни есть, но я для нее мать. И мы уж как-нибудь это переживем. А маленькое, которое будет, оно безответное, и грех матери его не касается. Однако, Миша, ты меня не слушаешь?.. Оно, конечно, тебе ни к чему бабские рассуждения, — и она стала собирать со стола посуду.
Полина из спальни больше не показывалась. Я покурил в коридоре, а Клавдия Ивановна тем временем постелила мне на диване. Спать совершенно не хотелось. Я чувствовал себя незваным гостем и досадовал на то, что сразу не ушел, как только узнал о беременности Полины.
Соседи сверху выключили телевизор, по улице проезжали одинокие машины, и, наконец, стало совсем тихо. Я ощущал, как гулко бьется мое сердце, и старался не думать о том невероятном, что случилось… Но это никак не удавалось. Мои мысли снова и снова возвращались к жене. Невозможно было понять, почему она изменила мне с первым встречным. Это не поддавалось никакому логическому объяснению.
Или у нее кто-то есть, и о курорте она сказала просто так, для отвода глаз? Это, должно быть, опытный сердцеед, если смог соблазнить такую женщину, как Полина. За ней водились другие грехи: замкнутость, нежелание первой идти на уступку, недооценка моей работы. Но ее моральная устойчивость была вне всякого сомнения. Никто не мог сказать ничего худого о ней. Неужели за то время, что мы живем врозь, Полина могла в корне измениться, стать полной противоположностью самой себе?