А теперь почему-то все изменилось. И наше будущее вроде бы и не волнует Полину. Наверное, это пройдет. Просто она не в настроении, и я некстати затеял этот разговор о переезде.
— Ладно, Поля, — примирительно сказал я. — Насчет квартиры еще точно ничего не известно. Это дело будущего. А сейчас нам надо решить основной вопрос: переходить мне на новую работу или нет?
— Ты уже решил, чего же спрашиваешь?
— Я хочу знать твое мнение.
— Поступай, как считаешь нужным.
— Стало быть, мне можно давать согласие?
— Но учти: по чужим углам я скитаться не намерена.
— Опять квартира!
— А ты не повышай голоса! — рассердилась Полина и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.
Дальше вести разговор было бесполезно. Мое желание спокойно обсудить с женой предложение Подопригоры не сбылось. Ну и ладно: она будет поставлена перед свершившимся фактом и переезд примет как должное. И на новом месте жизнь у нас пойдет по-новому. На это я очень надеялся.
Квартира была обещана. Не сразу, а через некоторое время (какое именно, Подопригора не уточнил). Мне как-то неудобно было ставить одним из условий, по понятиям Полины — главным, срочное обеспечение жильем. Я считал, что основное и принципиальное во всем этом — моя способность осилить новые обязанности. Подопригора был уверен, что я подхожу на должность члена областного суда: «У тебя есть жизненный опыт: воевал, работал проходчиком, имеешь высшее образование. К тому же, и в народном суде зарекомендовал себя с лучшей стороны». Его уверенность передалась и мне. «А почему бы и нет?» — спрашивал я себя, подстрекаемый честолюбивыми мыслями.
О предложении председателя я помалкивал: моя кандидатура могла и не пройти. Но, оказалось, прошла. Это я почувствовал по тому тону, с которым обратился ко мне Ткачев на сессии городского Совета.
— Неужели у тебя, Михаил Тарасович, в Терновске мало дел? — спросил он, но его бас не был осуждающим, скорее всего он был шутливым. — И не возражай — мало, особенно после того, как нам в город дали единицу народного судьи. Тебе надо объем побольше и помасштабнее. Как говорится, большому кораблю…
— Мне предложили пуститься в это плавание, — мягко прервал я секретаря горкома, — хотя я и не считаю себя тем кораблем, на который вы, Денис Игнатьевич, намекаете…
— Не надо скромничать: ты уже не тот зеленый юрист, каким был когда-то… Подопригора называет тебя маяком.
— И вы не возражаете против моего перевода?
— Представь себе, нет: кадры должны расти.
Я как-то не подумал раньше, что стал «кадром». Впрочем, обижаться не на что: так уж заведено называть тех, кого увольняют и принимают на работу, понижают и повышают. Меня переводили. Но было ли это повышением — затрудняюсь сказать. Председатель городского народного суда и член областного суда — эти должности и сходны между собой и в то же время различны. И в Терновске, и в Углеграде основной обязанностью было и останется — решать дела. Однако в областном суде, в отличие от народного, строгое разграничение обязанностей. Там две судебные коллегии — по уголовным и гражданским делам. Я буду в одной из них, и, значит, объем моей деятельности не станет шире, как об этом говорил Ткачев. Мне придется специализироваться в каком-то одном направлении. Зато само это направление более точное и объемное. Если народный судья порою что-то может представлять односторонне, то член областного суда обязан во всем разбираться до тонкости, досконально знать закон и уметь его правильно применять.
Я сидел в сессионном зале, краем уха слушал ораторов, но все мысли были о новой работе. После разговора с Ткачевым не оставалось сомнений в том, что мои дни в Терновске сочтены. И эта мысль щемящей болью отдавалась в сердце.
Кассация
В кабинете нас трое. Напротив меня Купченков. Он широколиц, с пышной темной прической, две глубокие морщины пересекают его узкий лоб. Он из тех судей, кто придерживается золотого правила: семь раз отмерь, а один — отрежь. Любое дело, даже самое простое, вызывает у него сомнения. Читая протоколы допросов, он видит в них больше того, что там написано. И очень боится что-нибудь пропустить, не заметить ошибку следователя или суда.
Поначалу я не совсем понимал Купченкова: ну чего, скажем, сомневаться там, где подсудимый полностью признает свою вину и есть другие доказательства? Но вскоре я стал в тупик, не зная как быть.
В одном из поселков, которыми окружен Углеград, сгорел кирпичный добротный дом под шиферной крышей. На фото было видно, что остались лишь голые обгорелые стены и по сторонам обуглившиеся деревья. Пожар случился поздней ночью, и семья — девочка шести лет и мать — чудом спаслась. Хозяин Грибовский не ночевал дома, и подозрение пало на него. «Это Дмитрий поджег дом, — первой высказала предположение Жанна Грабовская. — Он угрожал мне в тот вечер, говорил, ты еще узнаешь, кто я такой…»