— Но столько времени прошло, — Лана так же, как и на прокурора, посмотрела на меня: виновато и со смирением. И поняла, что это не поможет ей… — Я помню девушку, такая конопатая, ее звали, кажется, Дина… Помню двух парней, Диму и Володю, они вроде бы сидят сейчас в тюрьме… И еще помню, — она запнулась и посмотрела мне в глаза, и я ответил ей взглядом: да, да, говорите… — Сеню, такой долговязый блондин…
— Как его фамилия? — быстро спросил я, не выпуская из своего поля зрения темные тревожные глаза девушки. — Где он работает?
Но в этот момент раздался голос Ковшова:
— Мы ведь договаривались не выдавать друзей…
Лана вздрогнула и замолчала, и Ковшов тоже молчал. Я предупредил подсудимого, что, если он будет нарушать порядок, то суд удалит его из зала. Но это было малым утешением. Лана овладела собой и всем своим видом говорила, что больше ничего не скажет. Теперь надо было по-иному вести допрос.
— Свидетель Шурина, я вам напоминаю, что за отказ от дачи показаний либо за ложные показания вы будете нести уголовную ответственность, — строго предупредил я и, не услышав ее возражений, продолжал: — Если мы узнаем, кто такой Сеня, а я надеюсь, что мы это узнаем, и если подтвердится, что он вам знаком, то мы вынуждены будем сделать определенные выводы в отношении вас…
Она подняла глаза и, глядя мне в лицо, отчетливо сказала:
— Его фамилия Оберемченко. Это добрый и честный парень.
Я с облегчением вздохнул, радуясь за девушку: все-таки она переборола себя! И это было очень важно для нее. В конце концов, мы нашли бы предлог для вызова и допроса Сени Оберемченко, но Лана, дав ложные показания, поставила бы себя в крайне затруднительное положение.
— Спасибо, — поблагодарил я Шурину. — Садитесь, пожалуйста.
Лана вздохнула, быстро повернулась, сошла с трибуны в зал и села на последнюю скамью.
Я предложил участникам судебного процесса высказать свое мнение о необходимости вызова в суд и допроса в качестве свидетеля Оберемченко. Прокурор нехотя поднялся с места, словно говоря, что мы зря теряем время, и коротко сказал:
— Не возражаю, чтобы допросить, э… э… ну, этого парня…
Он даже фамилии, которую назвала Лана, не запомнил. Так вот бывает, когда к одним доказательствам все внимание, а к другим — безразличное отношение.
Адвокат не возражала против вызова в суд Оберемченко. Но Ковшов молчал, хотя имел право изложить суду свои соображения. Я напомнил ему об этом. Он криво усмехнулся и сказал:
— Вы, гражданин судья, не ради спортивного интереса с пристрастием допрашивали свидетельницу Шурину. И мое мнение тут уже ничего не изменит; поступайте, как вам угодно…
Он сел, не скрывая своего раздражения. От его выдержки и показной корректности ничего не осталось. Страх перед разоблачением сорвал маску спокойствия с лица Ковшова.
Я наклонился в сторону заседателя Веры Петровны и спросил:
— Какое ваше мнение?
— Может быть, не надо вызывать: свидетелей в этом деле предостаточно…
— Вы что же, возражаете?
Вера Петровна повернула ко мне круглое лицо и прошептала:
— Нет! Вам виднее что к чему…
Второй заседатель Пономаренко сразу же согласился, добавив:
— И девчонку не мешало бы вызвать…
— Какую?
— Конопатую, как ее?.. Дину.
— Она есть у нас в списке свидетелей.
Во время перерыва я позвонил в стройуправление. Трубку снял главный инженер. Выслушав меня, он спросил:
— Что-нибудь натворил Сеня?
— Суд интересуют кое-какие обстоятельства, свидетелем которых он был, — уклончиво ответил я.
Сеня Оберемченко явился в суд в семнадцать часов и вскоре был вызван из свидетельской комнаты на допрос.
Он быстрым шагом взошел на подмостки трибуны, мельком взглянул на меня и народных заседателей и замер, как свеча, длинный и тонкий, ожидая моих вопросов. Я предупредил его об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний и спросил:
— Вы знаете подсудимого?
— Да.
— Какие у вас с ним взаимоотношения?
— Я считаю, что нормальные.
— Вы подтверждаете это? — обратился я к Ковшову.
— У нас плохие отношения со свидетелем, — быстро заговорил он. — Оберемченко ревновал меня к Лане Шуриной, лез ко мне драться и грозился при первом же удобном случае отомстить… Я отвожу этого свидетеля.
Сеня Оберемченко повернул голову в сторону Ковшова и смотрел на него, недоумевая. Ему было странно и непонятно, почему этот человек, некогда с виду такой порядочный, вдруг прибегает к неприкрытой лжи и обману. Впрочем, какой с него спрос — он ведь преступник! Решив про себя так, Сеня отвернулся от Ковшова и стал смотреть прямо перед собой, как человек, которому нечего скрывать.