Он подробно рассказал о встречах с Ковшовым, разговорах, которые они вели, и о поездке с ним на станцию Терновск. Теперь стало ясно, как скрылся с похищенными деньгами Ковшов. Недостающее звено в цепи улик было восстановлено.
Прокурор был явно удовлетворен показаниями свидетеля Оберемченко и, потирая пухлые ручки, фамильярно обратился к Ковшову.
— Что же мы теперь скажем, Александр Игнатьевич?.. А?.. Касса орса — ваша работа?.. Профессиональная, я бы сказал, работа… — Усмешка тронула губы Ковшова, но он молчал, а прокурор рассуждал вслух, и нотки восхищения проскальзывали в его словах. Я уже хотел вмешаться, но увидел, что Ковшов хочет что-то сказать и ждет, когда прокурор выговорится…
— Я не из тех, кто на черное кричит белое, — сказал Ковшов. — Что ж, спасибо тебе, Сеня… Ты меня заложил основательно. — Он злобно посмотрел на Оберемченко. — И учти, из тюрьмы тоже выходят…
— Выходят, но уже другими людьми, — прервал я.
— Возможно, — усмехнулся Ковшов. — Но я уже дважды выходил, и, как видите, никаких сдвигов… Не знаю, как будет на этот раз. Но пока я общественно опасен и взгляды у меня соответственные. Поэтому не могу не отплатить своему незадачливому сопернику.
— Чем же вы хотите ему отплатить? — быстро вмешался прокурор.
Вопрос был лишний и ненужный, но снимать его было бесполезно: Ковшов уже не откажется от своего замысла. Я подумал, что он попытается оговорить Оберемченко, заявив, что тот знал о хищении денег из орса, когда отвозил его в Терновск. Но Ковшов сказал о другом, чего я, да, наверное, и никто из сидящих людей в зале не подозревал.
— Ты, Сеня, форменный остолоп… В то время, когда ты умирал от любви к Лане Шуриной, она со мной спала как обыкновенная баба.
Лицо Оберемченко стало пунцовым, и он, сжав кулаки, бросился к подсудимому.
— Негодяй!
Конвоиры остановили свидетеля, а в зале поднялся невообразимый шум. Лана подхватилась со скамьи и кинулась к двери. Ее надо было остановить и дать слово, чтобы она при всех заявила о своих отношениях с Ковшовым и опровергла ложь…
Я объявил перерыв и послал секретаря разыскать свидетеля Шурину и объяснить ей, что она может дать показания. Через несколько минут секретарь зашла в совещательную комнату и сказала, что Шуриной нигде нет — ни в здании суда, ни во дворе. У меня испортилось настроение, и даже то, что доказан самый важный эпизод по делу, — не радовало. Слишком большой ценой мы добились истины. Я чувствовал, что где-то дал промах. Неужели нельзя было провести допрос Оберемченко таким образом, чтобы исключить выпад подсудимого против Шуриной, да и Сени? Наверное, можно. Но я вот не сумел.
Около восьми часов вечера, когда уже почти никого не оставалось в суде, я собрался идти домой. На улице меня ждал Сеня.
— Мои показания пригодились? — угрюмо спросил он, хотя и слышал, что после этих показаний Ковшов не отрицал хищение денег из кассы орса. — Но только вот для Ланы все вышло нехорошо… И мне теперь понятно, почему она отговаривала меня от явки к следователю.
— И все равно, Сеня, ты поступил правильно, — одобряюще сказал я. — А вот Лана зря убежала, не дав отпора Ковшову.
— Видно, не могла.
— Оно, конечно, надо иметь крепкие нервы, чтобы сражаться с ним.
— Возможно, Лана не хотела лгать.
— О чем ты говоришь, Сеня?
— Я замечал, что у них с Ковшовым что-то есть… Но он сумел рассеять мои подозрения.
Мы пошли рядом по широкому тротуару, по краям которого протянулись шеренги роз — белых, малиновых, ярко-красных. Их аромат заполнял улицу. Солнце уже касалось горизонта, и лишь между домами еще прорывались его яркие лучи, освещая троллейбусные провода и окна в домах на противоположной стороне улицы.
Сеня молчал, и я не пытался вдаваться в подробности, чтобы лишний раз не травмировать его. Однако ему нужно было поделиться со мной своими мыслями, и он заговорил:
— Несмотря на все случившееся, Лана по-прежнему в моем сердце. Тут уж ничего не могу поделать.
— Ты пытался узнать, где она сейчас?
— Я звонил к ней домой, телефон не отвечает.
— Возможно, тебе следовало бы пойти к ней?
— Меня туда не пустят родители. Надеюсь, что через несколько дней Лана успокоится, и наши отношения наладятся.
Я тоже надеялся на это, помня, что она назвала Сеню добрым и честным парнем.