— Там я был бы на высоте, интервью давал бы… У нас же — ненависть и презрение к моей персоне. Только воры меня почитают, среди них я вроде генерала.
— Воры отживают свой век.
— Вы думаете, что через пятнадцать лет, когда я выйду на волю, воров уже не будет?
— Их станет гораздо меньше, а возможно, они и совсем переведутся.
— Так что же, мне менять профессию?
— У вас есть профессия — вы железнодорожник, и освободиться можете раньше, если станете на путь исправления и трудиться будете как следует.
— Грязной тачкой руки пачкать… Ну уж нет.
Я сокрушенно покачал головой: какой все-таки запущенный субъект этот Ковшов. И немало воды утечет, пока до его сознания дойдут такие слова, как «перевоспитание» и «исправление»..
— Вижу, не нравится вам моя ностальгия, — глухо произнес Ковшов. — Но при одном условии я, возможно, и стал бы паинькой: если бы Ланита простила меня и писала мне письма…
— Как поступит Лана Шурина, я не знаю, но вы должны сделать все, чтобы помочь ей вернуться в свой дом.
— Что от меня требуется?
— Напишите письма в суд и родителям Ланы Шуриной и откажитесь от своей клеветы.
— Вы думаете, это была клевета с моей стороны?
— Да.
— Пусть будет так, — нехотя согласился он. — Ради этой девчушки я готов прослыть еще и клеветником.
Возможно, он и был в чем-то прав: я не знал доподлинно, что произошло между ним и Ланой. Но если даже что-то и было, то в этом прежде всего вина Ковшова.
Недели через две ко мне в кабинет вошла невысокая чернявая женщина, и я сразу догадался, что это мать Ланы. Лицо у нее было полное, но остальное — глаза, губы и особенно ямочка на щеке выдавали сходство с дочерью. Женщина присела на стул и, открыв большую белую сумку, достала из нее конверт.
— Этот бандит прислал письмо, — сказала она, подавая мне конверт. — Он оклеветал мою дочь, и я считаю важным, чтобы вы знали об этом.
Я прочел письмо и, возвращая его матери Ланы, сказал:
— В областной суд Ковшов тоже написал…
— Вот видите! Я всем говорила, что моя дочь оклеветана, и была права.
— Вы переписываетесь с дочерью?
— Конечно. Я послала ей копию письма этого бандита.
Надо было как-то предостеречь мать, чтобы она не называла так откровенно Ковшова в письмах к Лане: все-таки девушка любила этого человека, да и теперь неизвестно, что творится у нее в сердце.
— Надеюсь, вы называете в своих письмах Ковшова по фамилии?
— И не подумаю. Я бы вообще лишила его всякой фамилии. Бандит номер такой-то, и на этом точка.
— Видите ли, для молодой девушки слово «бандит» непривычно и режет ухо… С педагогической точки зрения.
— Вы, пожалуй, правы, — прервала она меня. — Мне стыдно это не учесть, ведь моя профессия сродни педагогике — я заведующая детскими яслями. Но все-таки, как же мне его называть?
— А вы старайтесь не упоминать о нем без крайней надобности.
— Как вы их называете?
— Осужденными, заключенными.
Она захлопнула сумку, но не уходила, видимо, желая еще что-то сказать.
— Пожалуйста, вызовите Лану и предупредите, чтобы она не смела и думать об этом… заключенном. Однажды она заявила мне, что вольна любить кого угодно…
— Когда был этот разговор?
— Еще до того, как этого э-э… заключенного бандюгу посадили. Но я не уверена, что дочь переменила свое мнение.
— По-моему, сейчас не надо с ней об этом.
— Если все пустить на самотек, можно ждать любых неожиданностей.
— Вы извините, не знаю, как ваше имя и отчество?
— Анна Павловна.
— Если ваша дочь, Анна Павловна, по-настоящему любит Ковшова, тут ничего вы не сделаете. Это уже неоднократно доказано самой жизнью.
— И бывает, что ждут тех, которые сидят?
— Бывает.
Она встала, ее глаза гневно сверкнули:
— Никогда я этого не допущу! Никогда!
Сила порождает противодействие. Но этот довод вряд ли убедит Анну Павловну. К тому же она мать, и ей виднее.
Приговор, по которому был осужден Ковшов, вступил в законную силу, но дело не спешили сдавать в архив. Нужно было подвести окончательный итог, и я решил это сделать на собрании в орсе. Люди до тонкости не знали закон, но зато они знали не менее важное — жизнь. В этом я мог убедиться при обсуждении приговора.
Вместительный зал был полон, пришли почти все работники орса и подчиненных ему магазинов и баз. Я рассказал о нападении на кассу. Слушали внимательно. В зале были свидетели, которых мы допрашивали в суде: кассир, худощавая женщина (она все время платочком вытирала глаза, вспоминая пережитое потрясение), вахтер в темном платье сидела прямо, вперив в меня вопрошающий взгляд: дескать, не называйте моей фамилии, я исправлюсь…