Однако я назвал всех, кто должен был предотвратить преступление, но не сделал этого. И особенно было нетерпимым, что случившееся здесь никого и ничему не научило. Беспечность, которая процветала раньше, осталась и теперь. Минут за двадцать перед собранием я прошел тем же путем, что и Ковшов; заглянул под лестницу — там был сложен какой-то хлам, доски, разбитые вывески. На втором этаже недалеко от двери кассы стоял стул, но вахтер отсутствовал. Через окошко было видно, как кассир, та самая, что сидела сейчас в зале, писала какую-то ведомость. Я потянул за ручку, дверь открылась. Кассир подняла голову и очень удивилась, увидев меня.
— Почему вы не закрываетесь? — спросил я.
— Ах, простите, забыла.
— А если бы это был Ковшов?
— Так он же сидит.
Святая наивность верить в то, что Ковшовы уже перевелись.
— У вас есть какая-нибудь сигнализация?
— Кроме телефона — ничего нет.
— Где же вахтер?
— Она побежала в магазин скупиться.
Обо всем этом я тоже рассказал собравшимся. Вахтер недовольно отвела от меня взгляд, кассир перестала плакать. И когда я закончил, она первой попросила слова.
— Не понимаю я, — запальчиво начала кассир, — почему у нас никого не волнует то, что случилось? — Она посмотрела в зал, на первый ряд, где сидел начальник орса. — Ковшов причинил нам большой убыток, который нечем возместить, и списать его невозможно. — Но сегодня я, как никогда, поняла, что опять может что-нибудь похожее случиться, и даже хуже: меня прибить в этой кассе могут…
Кто-то засмеялся, но его не поддержали — было не до смеха. В словах кассира звучало настойчивое напоминание: пора кончать с расхлябанностью и безответственностью.
Критический тон, заданный кассиром, был подхвачен. Говорили завмаги и завбазами. Речь шла и о таре, которая мокнет под дождем, и о контроле в торговых залах, где непонятным образом нет-нет да и исчезают вещи, за которые должны платить продавцы, и о сигнализации, не всегда срабатывающей, и о пропускной системе.
Мне было как-то не по себе, будто я, а не другие ответственны за непорядки в охране ценностей в магазинах и на базах. Зато начальник орса, широкоплечий, подстриженный под «ежик», внешне ничуть не переживал. Он сидел не шевелясь и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Наконец, председатель собрания, рассеянно слушавший ораторов, сказал:
— Слово предоставляется товарищу Григорьеву Егору Калистратовичу.
Начальник орса не спеша прошел на трибуну, откашлялся и, обращаясь к президиуму, произнес:
— Мы должны поблагодарить товарища судью за то, что он заострил здесь вопрос об охране государственной собственности в нашем орсе. — Григорьев немного помолчал, глядя перед собой на квадратные окна кинобудки, и продолжал: — Кассу мы переведем в другую комнату, где есть возможность установить сигнализацию, продумаем, как быть с вахтерами: держать их у кассы либо на входе в помещение… Что же касается других вопросов, поднятых здесь в выступлениях товарищей, то мы их обсудим и примем меры. Но вместе с тем, я хотел бы адресовать свой упрек и руководителям торговых точек. Охрана ценностей — это первейшая обязанность. И нечего надеяться на дядю, надо самим думать и решать…
На последние слова начальника орса зал ответил неодобрительным шумом и возгласами:
— Не все под силу!
— Материалов нету!
— Зачем тогда орс!
Григорьев терпеливо слушал и ждал, пока утихнет шум.
— Поймите меня правильно: руководство орса поддержит любую инициативу… Кроме того, мы будем искать новые возможности. Охрана социалистической собственности — наша главная задача. — Он произнес еще несколько фраз, похожих на лозунги, и сел на свое место в первом ряду. Его широкие плечи все так же были приподняты, а «ежик» неподвижен и спокоен.
«Надо будет еще раз наведаться в орс, — решил я. — И если ничего не изменится, принять другие меры…» А вообще-то собрание мне понравилось, и я попросил копию протокола, чтобы приобщить его к справке о результатах обсуждения приговора по делу Ковшова.
«Похищение» жены
Секретарь нашей парторганизации Нина Николаевна Мацак работала членом суда уже вторые выборы и больше меня ориентировалась в сложной обстановке. Она всегда была предупредительна и вежлива со мной, не отказывала в консультациях и не особенно утруждала меня партийными поручениями. Я был редактором газеты «За социалистическую законность» — и этим, в основном, все ограничивалось. Однажды она пригласила меня к себе в кабинет и завела разговор о том, что у нас в суде мало внимания уделяют воспитанию сотрудников, не интересуются их личной жизнью. Вначале я принял это на свой счет в том смысле, что стенгазета не освещает эти вопросы. Мы касались главным образом производственной деятельности — работы канцелярии суда, организации рассмотрения дел, учебы. Но о воспитании или там о семейной жизни никогда речь не шла.