— Я к чему это говорю, — скупо улыбнулась Нина Николаевна. — Надо бы покритиковать и самого редактора стенгазеты.
— На себя рука не поднимается, — попытался я отшутиться, догадываясь, что речь пойдет о моей семейной жизни.
Нина Николаевна немного помедлила, не скажу ли я что-нибудь еще, и, видя, что я жду от нее разъяснений, продолжала:
— Ходят слухи, Михаил Тарасович, что вы живете один, прошу прощения за сравнение, как бирюк, а жена ваша мается в Терновске.
Я хотел спросить, кто распускает такие слухи, но тут же сообразил, что незачем этого делать: секретарь говорила о достоверном факте.
— Это верно — мы живем врозь.
— И вы не пытались расторгнуть брак?
— Наоборот, я пытаюсь сохранить его.
— Но раздельная жизнь вряд ли поможет вам в этом.
— Все сложилось так, что моя жена категорически против переезда в Углеград.
— Говорят, у вас ребеночек родился?
«Какая осведомленность!» — с неудовольствием подумал я, но промолчал. С Ниной Николаевной надо говорить спокойно и по-дружески: она не желает мне ничего плохого и хочет в чем-то помочь.
— Родился…
— Тогда тем более надо жить вместе.
— И я так думаю, но пока не получается.
— Но согласитесь, Михаил Тарасович, что личная жизнь судьи должна быть без сучка и задоринки. И поэтому вам надо упорядочить свои семейные отношения.
— Буду стараться.
Нина Николаевна внимательно посмотрела на меня — она уловила неуверенность в моем ответе.
— Во вторник я еду в Терновск слушать дело и, если вы не против, могу поговорить с вашей женой. Как секретарь парторганизации.
Нина Николаевна была толковой и, я бы сказал, мудрой женщиной, и до рождения Кати она могла бы помочь нам с Полиной воссоединиться, но сейчас все осложнилось, и любое постороннее вмешательство могло все ухудшить еще больше.
— Спасибо, но мы должны во всем разобраться сами.
Глядя мне в глаза, она нравоучительно сказала:
— Вы мягкий человек, Михаил Тарасович, а с нами, бабами, иногда надо покруче. На войне самолетом управляли, а тут с одной женщиной справиться не можете!
— С тремя, — улыбнулся я.
— Про тещу забыла, — засмеялась в ответ Нина Николаевна. — Тут надо подумать о тактике.
— Теща на моей стороне.
— Тогда успех обеспечен.
Полина однажды упрекнула меня в пассивности, и это не было шуткой. Клавдия Ивановна говорит примерно то же самое, и вот секретарь, официальное лицо, советует поступить покруче. Что ж, надо попробовать…
Я начал, что называется, разрабатывать операцию. Два выходных подряд побывал в Терновске. Меня принимали отменно. Клавдия Ивановна кормила вкуснейшей окрошкой. Полина была предупредительна и весела. Она поправилась, лицо ее посвежело и округлилось, а взгляд стал, как в прежние девичьи годы, с лукавинкой. Я любил Полину. И маленькая Катя, которую держал на руках, представлялась плоть от плоти моей. Она походила на мать как две капли воды. У нас будет семья, мир, счастье и радость. Но для этого надо жить вместе. Правда, этого не хочет понять Полина. Однажды, поймав ее веселый взгляд, я спросил:
— Ты не передумала?
Глаза ее сразу же угасли, и она ответила недовольно:
— Ты опять об этом…
Я прикусил губу: незачем больше спрашивать, надо действовать!
После переезда в Углеград я как-то потерял связь с моими верными друзьями Василием Захаровичем и его женой Бэллой Викторовной. Заботы, которых у меня хватало с избытком, работа не оставляли времени для встреч с некогда близкими мне людьми. Но не только занятость была причиной. Моя семейная неустроенность не располагала навещать друзей и знакомых.
С Василием Захаровичем меня свел счастливый случай. Мы познакомились в вагоне поезда. После демобилизации я ехал в Донбасс, чтобы найти подходящую работу. Василий Захарович пригласил меня на шахту «Капитальная», где он в то время был парторгом. Меня приняли в забой проходчиком. Я, наверное, так и остался бы шахтером, если бы не тяга к юриспруденции. Мне настойчиво советовали поступить в горный институт, я же выбрал заочный юридический. Прошло несколько лет, и меня, хотя я и не окончил еще институт, горняки нашей шахты выдвинули кандидатом в народные судьи.