— Ты почему не идешь на работу? — подергался его за плечо.
Он открыл глаза, потянулся.
— У меня отгул.
— Вчера по какому случаю выпивал?
— Да так, с одним знакомым.
Он натянул на голову одеяло.
Ефим Павлович Якимов, наш «зам», уже давненько разменял шестой десяток, но это было почти незаметно. Глаза у него были молодые и быстрые, а волосы огненно-рыжие, без единой седины.
Я подробно докладывал дело Грабовского, а Якимов тем временем читал приговор. Не успел я высказать и половины того, что хотел, как заместитель поднял на меня глаза и спросил:
— Что же вас смущает?
— Кроме признания осужденного в деле нет других веских улик, — ответил я. — Купченков тоже сомневается…
— Учтите, Михаил Тарасович, что Купченков всегда сомневается, — прервал он и, возвращая мне дело, добавил: — Это не тот случай, когда надо отменять либо изменять приговор. Народный суд пришел к выводу, что Грабовский виновен. Почему же мы должны не доверять суду? Или, по вашему мнению, он допустил какие-то ошибки?
— Ошибок, как таковых, нет. Но оценка доказательств произведена односторонне.
— Ну, знаете, Грабовский говорит: «Я поджег дом», а мы ему в ответ: «Извините, вы не поджигали…»
— Следовательно, вы считаете, Ефим Павлович, что приговор надо оставить без изменения? — напрямик спросил я.
— Этот вопрос должна решить судебная коллегия, — уклонился от категоричного ответа Якимов.
— Понятно, — сказал я и поднялся, чтобы уйти. Но Якимов меня остановил.
— Это неплохо, что вы критически подходите к материалам дела. Но в данном случае некуда деваться от того, что поджигатель сознался и кассационной жалобы не подал. Значит, есть еще у него совесть, чтобы не просить снисхождения за такое тяжкое преступление, как поджог…
Все мои сомнения как будто рассеялись, и я вернулся к себе в кабинет. Купченков оторвался от бумаг, спросил:
— Что посоветовал зам?
— Он считает, что Грабовский осужден правильно.
— Вполне возможно, — пожал плечами Купченков и ничего больше не сказал.
Я взял под мышку дела и отправился на первый этаж в зал, где должно было состояться судебное заседание.
В кассационной инстанции могут выступать адвокаты по поручению осужденных или их родственников, сами осужденные (если они не под стражей), потерпевшие, а присутствовать — все желающие. Если по делу принесен кассационный протест, то его поддерживает прокурор. Он также дает свое заключение по жалобам потерпевших и осужденных.
Кассация — это своего рода суд над доказательствами. Не обвиняемые и свидетели лично убеждают судей, а протоколы допросов и очных ставок, всевозможные документы: накладные, заключения и акты, справки, ходатайства, жалобы.
Председательствовал член суда Калина. Медлительный и тучный, он сидел за длинным столом в самом центре, как гора, и внимательно, невозмутимо слушал выступающих. Третьим судьей была Клара Матвеевна. Вначале зал, вмещающий человек пятьдесят, был полон. Но с каждым рассмотренным делом людей в зале становилось все меньше.
Калина тягуче и нудно объявлял определения, но к его не совсем разборчивым словам внимательно прислушивались. Чаще всего он произносил: «Приговор оставить без изменения, а кассационные жалобы — без удовлетворения». Адвокаты, с которыми не согласились, уходили с плохо скрываемым разочарованием, а то и недовольством, будто говоря: мы еще не сказали своего последнего слова. Осужденные и их родственники не скрывали своего огорчения, слез. Но когда Калина провозглашал: приговор отменить, либо изменить, — тут обстановка резко менялась. Нам благодарно улыбались, говорили: «спасибо…» Впрочем, бывало и такое, когда одни радовались, другие возмущались.
В суде всякое бывает, здесь интересы и желания людей часто не совпадают и вступают в острое противоречие. И как бы ни были мудры судьи, им не под силу до конца убедить неправых.
Еще в начале заседания я заприметил в зале женщину с заплаканными глазами. Она все время смотрела на нас, судей, и было такое впечатление, что у нее вся надежда на те слова, которые произнесет Калина.
— Будет слушаться дело Грабовского, — объявил председательствующий.
С места поднялась женщина с заплаканными глазами. Это была Жанна Грабовская. Она, как потерпевшая, имела право выступить. «Неужели будет возражать против жалобы?» — подумал я и тут же отверг это предположение. Вид Жанны Грабовской — согнутые плечи, растерянный взгляд и дрожащие руки — говорил о том, что она будет просить за мужа.