— Оно, конечно, по закону так, — согласилась Варченко. — Но с моральной стороны тут не все ладно.
Ей никто возражать не стал. Пономаренко, по сути, жила с чужой женщиной, которая причинила немало огорчений ей и сыну. У сына представилась возможность уйти, у Понаморенко такой возможности не было. И суд, на мой взгляд, поступил мудро, избрав Сакович условное наказание. Стоит ей еще раз поднять руку на бывшую свекровь, как незамедлительно последует строгое наказание — и за старое, и за новое преступление. Разве это не ясно членам президиума?
Оказывается, вполне ясно: единогласно протест был отклонен.
Спустя полчаса рассматривалось гражданское дело о признании ордера недействительным и о выселении. Иск предъявило горжилуправление, ссылаясь на то, что квартира Мастакову была предоставлена незаконно: его семья обеспечена жильем (у жены есть дом).
— Какое ваше мнение? — спросил Подопригора, обращаясь к докладчику, члену суда Каравайной, высокой моложавой блондинке.
— Смотря как подойти к этому вопросу, — уклончиво ответила Каравайная. — Дом жене Мастакова достался по наследству, и на него претендуют две сестры. Кроме того, не установлено, что Мастаков действовал недобросовестно, его просьба о предоставлении квартиры была поддержана руководством и местным комитетом орса, и вселился он в квартиру согласно ордеру…
— По-моему, вопрос ясен, — прервал Подопригора. — Кто за протест?
— Мне многое неясно, — возразил я.
— Что именно? — насторожился Подопригора, недовольно уставившись на меня темными стеклами очков.
— Как поступили Мастаковы со своим домом?
— Они продали его, — ответила Каравайная, глянув с беспокойством на председателя.
— Как же они могли продать дом, если на него претендуют две сестры?
Каравайная ничего не ответила, и легкий румянец выступил у нее на щеках. Похоже было, что она волнуется, но из-за чего?
— Вообще-то странная история, — вмешался Якимов. Он сидел недалеко от председателя. Все это смахивает на аферу…
— Выбирайте выражения, Ефим Павлович, — рассердился Подопригора. — Здесь нет ничего такого, что свидетельствовало бы о какой-то сделке. Квартира Мастаковым получена в законном порядке.
— Не совсем, — заметил Чернюков. — Мастаков в очереди не стоял…
— Но есть исключения, — бросил реплику Сазонский, заместитель председателя по гражданским делам. Он был сухощав, лыс и всегда серьезен, даже когда пытался шутить.
— Только одно, — усмехнулся прокурор, — занимаемая должность.
— Кстати, кем он работает? — спросил я докладчика.
— Заведующим базы, — ответила Каравайная. В ее обязанности, как и всякого докладчика, входило отвечать на вопросы членов президиума.
— По-моему, есть такой порядок: прежде чем выделить квартиру, должны проверить степень нуждаемости, — сказал я. — Как было в данном случае?
— Проверка не производилась.
— Но в этом я не усматриваю вины Мастакова, — заметил Подопригора. — И кроме того, прошу учесть, что лично я не знаком с ним и вовсе не учитывал его служебное положение. На базе, где он работает, никогда не был…
— При выделении квартиры допущен ряд грубых нарушений действующих правил, — сказал я, — и президиум не может пройти мимо этого…
Над широким и длинным столом повисла тишина. Ни у кого не было желания высказаться. Подопригора молча протирал очки носовым платком. Глаза его были усталыми и какими-то тусклыми. «Наверное, он снимет протест», — подумал я. Но ошибся. Подопригора водрузил очки на переносицу и властным голосом, который не претерпел изменений, несмотря на возраст председателя, заговорил:
— Прежде, чем подписать этот протест, я все тщательно взвесил и считаю, что выселять семью Мастакова прямо на улицу, а вопрос стоит именно так, мы не можем… Поэтому прошу членов президиума подойти с чувством должной ответственности к разрешению этого дела. И нечего, Михаил Тарасович, представлять все в черном свете. — Он секунду помолчал и спросил: — Какое мнение у товарища прокурора?
Чернюков поднял голову, зачем-то провел рукой по русым густым волосам и, обращаясь к докладчику, как-то нехотя сказал:
— Можете записать, что я не возражаю…
— Кто за протест? — спросил Подопригора и посмотрел на правую сторону стола, где сидели пять членов президиума (отсутствовала Нина Николаевна Мацак — она была в командировке).
В мерцающем свете полировки стола я увидел, как протянулись руки — их было четыре.