— Получается очень странно: ты меня поучаешь вместо того, чтобы понять, — сказал Подопригора, не скрывая своего раздражения.
Я встал со стула, собираясь уходить. Оставаться здесь дольше не имело смысла: наши точки зрения не совпадали, и никакого компромисса не могло быть.
— Вот что, — остановил меня жестом руки Подопригора. — Если по-честному, это дело и мне не совсем по душе. Однако поступить иначе было нельзя. И я прошу тебя, Михаил Тарасович, не забывать, что в таких вот щекотливых случаях своего председателя надо поддерживать… Тут есть и мой промах, что я до заседания президиума не предупредил тебя об этом деле… Но я полагал, что ты парень сообразительный и поймешь, что к чему…
— Мне можно идти?
— Конечно. И надеюсь, что в дальнейшем подобных эксцессов не будет…
Я быстро вышел из кабинета, ничего не сказав. Не в моих правилах давать обещания, которые я не в состоянии выполнить.
Свежая струя
Ночью прошел обильный мокрый снег, а утром с крыш капала вода, на тротуарах стояли лужи, а с неба по-осеннему нудно моросил дождь, хотя на календаре был конец марта. У киоска я стал под козырек, чтобы купить свежие газеты. Киоскерша, знавшая меня, сказала с усмешкой:
— В «Углеградском рабочем» интересная статья, в ней вспоминают и ваше начальство…
Я купил газету и тут же, не отходя от киоска, развернул ее. На четвертой странице крупным шрифтом было набрано: «Неуязвимый ловкач», — и дальше шли три длинные полосы. В глаза мне бросилась знакомая фамилия — Мастаков. «Неужели это о том самом завбазой, дело о выселении которого рассматривалось на президиуме?» Так и есть — о нем. Несколько капель упали с козырька киоска, и на газете расползлись темные пятна. И я невольно подумал о другом пятне, которое наверняка ляжет на наш коллектив.
Мастаков продавал дефицитные товары прямо с базы и брал взятки, ловко жульничая, он скрывал недостачу; правила торговли для него не писаны… Ревизоры составляли акты, докладные, но Мастакову все было нипочем: он отделывался легким испугом — выговорами. «Просто поразительно, до чего неуязвим этот делец, — писал корреспондент. — Он продал собственный дом и обманным путем получил квартиру. Народный суд, как и следовало ожидать, вынес решение о выселении его из незаконно занятой квартиры. Казалось бы, ловкач повержен! Но не тут-то было. У него нашлись высокие покровители. Председатель областного суда Подопригора принес протест, считая, что Мастаков на законном основании вселился в квартиру, и президиумом решение народного суда было отменено. Странная и непонятная позиция».
Что и говорить, пренеприятнейшая история. Я сложил газету, кивнул киоскерше, внимательно рассматривавшей мое лицо, и быстро зашагал под моросящим дождем.
У нас был кассационный день, и по коридору со стопками дел под мышкой озабоченно сновали докладчики. По всему было видно, что еще никто ничего не знал и мое сообщение о статье в газете — совсем не к месту, можно пока и помолчать. Но я отогнал от себя эти мысли. Чем раньше судьи узнают о критике в наш адрес, тем лучше это будет для них. Статья в газете заставит еще раз продумать все те спорные вопросы, которые через каких-то полчаса придется решать. Я зашел к Якимову, в кабинете было три члена суда, они консультировались по делам.
— О нас пишут… — сказал я и положил на стол перед заместителем газету.
Якимов читал внимательно, и лицо его хмурилось. Закончив, он сказал:
— Такого еще не бывало. Я должен показать статью Сергею Андреевичу, он, как видно, еще не в курсе…
И в этот момент зазвонил телефон, Якимов снял трубку.
— Сейчас зайду, — коротко произнес он и встал. — Вы подождите, товарищи, я к председателю. Он уже прочел газету.
Минут через пятнадцать Подопригора собрал членов президиума. В его кабинете было сумрачно и холодно. В открытую форточку проникала сырость, ветер шевелил занавеску. Но Подопригора не замечал этого. Он подслеповато щурился на лежащую перед ним газету и молчал. Члены президиума усаживались за столом на свои обычные места.
— Мы подвергнуты серьезной критике. — Председатель обвел глазами собравшихся и остановился на мне. — Почитай нам, Михаил Тарасович, — и он подвинул газету в мою сторону.
Когда я кончил читать, Подопригора, обращаясь ко всем, спросил:
— Ну, как вам это нравится?
Вряд ли критика кому-нибудь нравится. Порою трудно относиться к ней без предубеждений, и Подопригора — не исключение. Но в то же время кому не известно, что критика большая сила и от ее всевидящего ока не укроется любое отступление от истины. Однако председатель придерживался другого мнения.