— Это же явная инсинуация, — нервно заметил он, кивнув на газету. — Мы рассматривали дело коллегиально и высказались за отмену решения… Конечно, от ошибок никто не застрахован, и они бывают в нашей работе. Но по этому делу…
— Сергей Андреевич, — перебила его секретарь парторганизации Мацак. — Я вчера вечером разговаривала с Верховным Судом, и мне сказали, что постановление по делу Мастакова отменено. Просто я не успела сообщить вам об этом. По-моему, статью следует обсудить на партийном собрании.
— Вот, оказывается, как вы хотите все повернуть?..
— В таком случае вопрос обсудим на партийном бюро и решим, проводить собрание либо нет…
— В статье упоминается только моя фамилия, и следовательно, вы считаете возможным обсуждать мои действия как руководителя?
— Статья касается не только вас, Сергей Андреевич, но и членов президиума, тоже коммунистов, принимавших участие в рассмотрении дела Мастакова.
— Ладно, не будем спорить, — неожиданно согласился Подопригора. — Я уточню, по каким мотивам отменено постановление, и потом определимся, как дальше быть…
Когда мы вышли из кабинета, в коридоре меня остановила Нина Николаевна и спросила:
— Вы, кажется, остались при особом мнении и голосовали против?
— Да. И, кроме того, я написал представление в Верховный Суд.
— И правильно сделали. — Нина Николаевна круто повернулась и пошла к себе в кабинет. Внешне это была хрупкая женщина, но ее энергия и работоспособность удивляли меня. Она рассматривала сложные уголовные дела, посещала различные совещания, и у нее оставалось время для воспитания двоих детей.
И в суде она была маяком, на который равнялись многие, в том числе и я.
Многоопытный Подопригора и тот спасовал перед критикой и попытался как-то смягчить свою ответственность, но Нина Николаевна вовремя остановила его. И это было нелишним напоминанием председателю, что он не прав и должен принять верное решение, но уже не по делам других, а по своему персональному делу. О том, что оно будет, можно было не сомневаться.
События развивались несколько иначе, чем планировала Нина Николаевна. Статья в газете не осталась незамеченной и стала предметом обсуждения на бюро обкома партии. Подопригора получил строгий выговор, и был поставлен вопрос о его досрочном отзыве с должности председателя. Но пока, до решения сессии областного Совета народных депутатов, он продолжал оставаться на своем посту.
На партийном собрании, которое как бы подводило итог всему случившемуся, уже ни у кого не оставалось сомнений, что по делу Мастакова президиум принял противозаконное решение.
На свидетельскую трибуну (мы ее использовали на своих собраниях) вышел Подопригора. Он был без примелькавшихся всем роговых очков, усталый и постаревший.
— Можно решить сотни дел правильно, но споткнуться на одном-единственном, — говорил он, подслеповато глядя на собравшихся. — И поэтому мой вам совет: никаких отступлений от закона, даже самых незначительных… И не надо прислушиваться ни к чьим просьбам и звонкам. Для судьи есть закон и его социалистическое правосознание, и больше ничего…
«Жаль, что он по-настоящему прочувствовал это только в конце своего судейского пути», — подумал я. Никто из нас не допускал мысли, что Подопригора преследовал какую-нибудь корыстную цель. Он признал, что руководствовался целесообразностью. Именно это подсказала ему жена: «Разве так уж необходимо выселять Мастакова, который живет в квартире почти полгода, если даже и было незначительное нарушение закона при вселении?» Подопригора не возражал против такого довода, хотя мог, объяснив, что законность нельзя противопоставлять целесообразности — они существуют в нашем государстве в гармоничном согласии. Закон всегда целесообразен.
Нельзя предположить, что Подопригора не знал об этом, иначе зачем бы ему почти два месяца держать у себя это дело, прежде чем принести протест? Он долго медлил, размышляя, как поступить, и эта медлительность стала роковой — с ее незримой помощью пришло неверное решение.
— Я не призываю вас судить с ходу, не раздумывая, но и тянуть время, как было по делу Мастакова, не следует. Я отмерил не семь раз, а больше, но не той меркой…
Выступление Подопригоры прозвучало, как исповедь. Он глубоко переживал свою ошибку, и кто, как не мы, коллеги, должны были понять его, и если не простить совсем, то отнестись к нему со всей снисходительностью. Подопригора уйдет на пенсию, но душа его останется здесь, в суде, которому он отдал лучшие годы своей жизни.