— Мишенька, родной, нам так хорошо живется, так хорошо!.. Зачем же еще стремиться к чему-то?..
Действительно, зачем? От добра добра не ищут. Все это, безусловно, правильно. Но есть еще долг и обязанность, от которых я не могу уклониться. Если скажут, что непременно надо, разве позволительно будет рассуждать и ссылаться на семейные трудности? Что значат интересы Клавдии Ивановны по сравнению с тем высоким долгом, к исполнению которого меня призывают?
Эти вопросы вертелись у меня в голове, но я не стал задавать их Полине. Она переживает не меньше, и незачем усугублять ее переживания.
— Предела хорошему нет, — ответил я после долгой паузы. — А ты, Поля, хочешь остановиться, хотя диалектика учит, что движение неодолимо.
— Мы будем совершенствовать наше счастье, а это не противоречит диалектике. И обществу — тоже. А посему давай лучше спать. Мне завтра к восьми.
* * *
Утром, уходя на работу, Полина поцеловала меня и, не отводя взгляда, сказала:
— Если иначе нельзя — соглашайся.
— А семья наша как же?
— Будут, конечно, сложности, но в конце концов все уладится.
У меня отлегло от сердца: как бы ни решался вопрос о моем переводе, можно надеяться, что Полина будет со мной заодно. Я мог, не проявляя нервозности, спокойно разговаривать с председателем и, если иначе нельзя, — это хорошо решила Полина, — дать свое согласие.
В этот день мне не удалось поговорить с Кучеренко, он выехал в район. И у меня появилась некая отсрочка, а с нею и время для размышления. Однако не было ни минуты, чтобы остаться наедине с собой. В срочном порядке я изучал дело Богрова, и все мое естество восставало против варварства и дикости обезумевшего ревнивца.
Богров ножницами пытался заколоть в детской коляске двухлетнего мальчика. Он нанес удар и пробил одеяло, но, к счастью, только оцарапал тело ребенка. В этот момент к Богрову бросилась мать и оттолкнула его от коляски, и тогда он попытался ее убить. Женщина схватилась за ножницы обеими руками и, хотя удар пришелся в грудь, он был ослаблен и жизнь потерпевшей спасена.
Богров женился в тридцать два года на молоденькой девушке Зине. Вместе они прожили около двух лет, и не было в их доме согласия и счастья. Богров работал слесарем в гараже. Зина — машинисткой. Они постоянно ссорились. Получалось как-то так, что им не хватало на жизнь заработка. Муж обвинял жену, что она плохая хозяйка. Зина, в свою очередь, не молчала, предлагая мужу самому вести домашнее хозяйство. Богрова это сердило. «Зачем я тебя держу!» — кричал он. Но особенно неспокойно у них было, когда Зина вовремя не являлась домой. Ей часто приходилось оставаться после работы, печатать срочные материалы. Богров не верил оправданиям жены, оскорблял ее. Но потом они мирились, и все шло гладко до следующей ссоры.
Однажды Богров сказал: «Поеду туда, где золотишко моют, авось разбогатею». «И зачем нам богатство, — возразила Зина. — Живем ведь не хуже других…» «Не хватало еще, чтоб хуже». И он уехал. Писал изредка, денег или там подарков не присылал.
Тем временем Зина родила сына. Когда Богров приехал, сыну было восемь месяцев. «Кто же это тебе постарался?»— спросил он. «Не твое дело», — ответила Зина. Дом принадлежал Богрову, и Зина спросила: «Мне уходить?» Богров сразу ничего не ответил, долго молчал, потом глухо произнес: «Живи».
Богров привез много денег и полгода нигде не работал, приводил в порядок сад, ремонтировал дом. «Он постарел, — давала показания Зина, — как-то весь высох, и стал еще более скупым и желчным. За каждый истраченный рубль я отчитывалась».
К ребенку он питал глухую неприязнь. За все время, что они жили вместе, и пальцем не дотронулся до него. Мальчик стал произносить: «Папа…» В ответ Богров ворчал: «Волк тебе папа…» Зина все больше склонялась к мысли, что надо уйти из этого дома. Ее сдерживала боязнь, что с ребенком будет трудно найти квартиру, к тому же зарплата у нее была небольшая.
Перед тем, как случилось несчастье, они две недели не разговаривали. Зина, наконец, нашла комнату, чтобы переехать туда с сыном, и сказала об этом Богрову. Он заявил, что она никуда из дому не уйдет. Началась ссора. «К хахалю бежишь!» — кричал он. С тем, кто был отцом ее ребенка, она порвала давно. Но тут в отместку, не владея собой, сказала: «Угадал… К нему!» — и схватила сына. Он вырвал ребенка из ее рук, бросил в кроватку…
Я листал страницы, и они жгли мне пальцы. Богрова ослепила ревность, но это ни в коем случае не смягчало его вины. Я по сути уже вынес решение, вопреки категоричному велению закона о том, что никто не может быть признан виновным в преступлении, иначе как по приговору суда; только суду дано право решать, что смягчает либо отягчает вину. Во мне говорил человек и молчал судья. И если не умерить свои страсти, то садиться за судейский стол ни в коем случае нельзя.