То, что натворил Богров, можно расценить лишь однозначно: снисхождения не заслуживает. Иного яне мог себе представить. В этой ситуации выход был один — отказаться от дела.
Я пошел к заместителю Якимову. Он был у себя в кабинете, разбирал почту.
— Ефим Павлович, дело Богрова слушать не могу, — сказал я и положил увесистый том на стол, — потому что…
— Конечно, — поспешил прервать меня Якимов, — вы уже не успеете рассмотреть его, — указал он глазами на дело. — Что ж, поздравляю с повышением…
— Спасибо. Но мне оно не нужно…
Якимов откинулся на спинку кресла, его глаза недоверчиво прищурились.
— Не надо скромничать. Попасть в верховный судебный орган мечта каждого юриста.
— Иногда мечты сталкиваются с прозой жизни и рассеиваются как тот дым…
— Тогда почему же вы отказываетесь от дела?
— Я не могу быть беспристрастным по нему.
— И правильно: надо строго осудить негодяя Богрова.
— Я тоже так считаю.
— Вот вам и карты в руки.
Я не мог рассказать Якимову все то, что мешало мне сохранить объективность и беспристрастность, — слишком уж личным и потаенным оно было.
— И дело-то совсем легкое, — продолжал уговаривать Якимов, — доказательств полно.
— Я прошу вас, Ефим Павлович, забрать у меня это дело и дать взамен самое сложное и запутанное по доказательствам.
— Коли так, пожалуйста… Я приготовил для Купченкова трехтомное дело об изнасиловании. Приговор по нему уже отменялся Верховным Судом, и дело возвращалось на доследование.
— Согласен.
Я вышел от заместителя с хорошим настроением: дело Богрова будет рассматривать беспристрастный суд и решит его справедливо.
Незадолго до конца дня мне позвонил Сеня Оберемченко.
— Уезжаю, — скороговоркой произнес он. — До свидания!
— Куда? — удивленно спросил я. — Зачем?
— Иначе нельзя, Михаил Тарасович… Я уезжаю в Новочеркасск.
— А институт?
— Я договорился о переводе. И работу нашел на стройке — буду прорабом.
— Как на этот переезд смотрит Лана?
— Она не возражает.
— И это все?
— Для меня — не мало. Жить в одном городе с Ланой, видеть ее, говорить с ней — это уже счастье.
— Однобокое счастье.
— Не надо так думать, Михаил Тарасович!.. Лана рано или поздно оценит мою любовь, я в этом уверен… У нее доброе сердце. — Он замолчал, и я услышал его прерывистое дыхание.
— Приехал бы ко мне, Сеня, поговорили бы…
— Я из аэропорта звоню, скоро объявят посадку в самолет.
— Счастливо тебе, Сеня, пиши!
— У меня просьба: нельзя ли этого бандюгу, вызнаете, о ком я, заслать подальше, где белые медведи… А то ведь он пишет Лане, и я боюсь, как бы она не поехала к нему на свидание.
Я знал, что Ковшов отбывает наказание в соседней области. Однажды ко мне в кабинет зашел сотрудник исправительно-трудовой колонии и передал привет от него. «Как себя ведет Ковшов?» — спросил я. «В последнее время неплохо, норму стал выполнять. Он у нас в литейном цехе работает».
И теперь вот такая просьба — перевести. С Ковшовым, судя по сообщению майора, в колонии нашли общий язык. Зачем же его срывать с места, чтобы опять все начинать сначала?
— Не смогу я, Сеня, тебе в этом помочь… К тому же письма идут с любой точки земного шара, даже оттуда, где белые медведи.
— А я-то надеялся. — Голос его дрогнул, прервался. — Прощайте, Михаил Тарасович!
Судьба Сени Оберемченко была небезразлична для меня. Но как ему помочь? Любовь — это нечто стихийное, что не поддается воздействию, даже судебному. Тут не вынесешь решения, обязав любить. И оставалось лишь одно — надежда. Может быть, Лана сделает свой выбор, который осчастливит Сеню.
Вопрос о моем «выдвижении» решился как нельзя просто. Я изложил свои трудности председателю, и он, против ожидания, согласился со мной.
— Причина у вас вполне уважительная, — сказал он. — Я так и доложу Верховному Суду. Что же касается меня, то я доволен, Михаил Тарасович, что вы остаетесь. Не догадываетесь — почему?
— Нет.
— Ефим Павлович собирается уходить на пенсию.
— Разве ему пора?
— Он инвалид войны.
Я понял, к чему клонит председатель, и сказал:
— Надо подумать.
— Ладно, думайте, — улыбнулся Кучеренко. — Время есть.