Я доложил материалы дела, сделав акцент на том, что Грабовский вину свою полностью признал и сам кассационной жалобы не подал.
— Что вы желаете сообщить суду? — обратился Калина к потерпевшей.
— Освободите его! Он не виноват! — сдавленным голосом произнесла Жанна Грабовская.
— Ясно, садитесь.
— У меня будут вопросы, — сказал я.
Калина глянул на меня с удивлением: какие еще могут быть вопросы?
— В суде вы заявили, что муж поджег дом. Почему?
— Это я со зла… А потом, когда успокоилась, стала думать и поняла: не мог Дмитрий поджечь дом, ведь в нем каждая досточка им приделана, каждый гвоздь его руками вбит…
— Тогда почему же он сознался в поджоге?
— Дмитрий очень ревнивый, он отомстил мне… Я с ребенком сейчас одна, и нам трудно жить…
«Купченков как в воду смотрел», — подумал я.
— Отчего же тогда дом сгорел?
— У нас электропроводка искрила, может, от этого…
— Вы говорили об этом следователю?
— Я осталась одна с дитем, мы были разутые и раздетые… Вот и не вспомнила.
— Вы были на свидании с мужем?
— Зачем это? — прошептал Калина, наклоняясь ко мне.
Я пропустил его замечание мимо ушей.
— Я ходила на свидание в изолятор, но мне сказали, что муж не желает со мной разговаривать. Так я и ушла ни с чем.
— Возможно, ему было стыдно встречаться с вами? — вмешался Калина.
— Не знаю.
— Ну вот видите, гражданка Грабовская, у вашего мужа есть еще совесть, а это хороший признак, — нравоучительно сказал Калина. — Садитесь, пожалуйста.
У меня еще были вопросы к потерпевшей, но я промолчал: не хотелось идти наперекор председательствующему, да и, кроме того, — сколько не спрашивай Жанну Грабовскую, а ситуация не прояснится.
Прокурор, молодая женщина в ярком платье, мало походила на строгого блюстителя закона. Она посмотрела в свои записи и коротко сказала:
— Вина Грабовского полностью доказана материалами дела, и я прошу судебную коллегию приговор, как законный и обоснованный, оставить без изменения.
— Суд удаляется на совещание, — поспешно, в несвойственной ему манере, произнес Калина и первым поднялся из-за стола. Мы ушли в совещательную комнату.
Не ожидая вопросов Калины и Клары Матвеевны, я заговорил первым:
— По-моему, точку в этом деле ставить рано. Не исключено, что Грабовский мог себя оговорить.
— На следствии мог, — согласился Калина, — но в суде — извините.
Клара Матвеевна принялась дочитывать какое-то дело и в наш разговор не вникала. Она, как и я, в областном суде работала недавно, к тому же пришла на должность члена суда из юрисконсультов, и ей многому надо было учиться заново.
— Следствие закончили быстро, — продолжал я, — и вполне возможно, что он не успел полностью оттаять, забыть обиду… И в суде могло быть то же самое…
— Мы рассуждаем о фактах, не имеющих доказательной силы, — не соглашался Калина. — У нас есть приговор, которым установлена вина Грабовского, и ему назначено наказание, пусть он его и отбывает.
— Но ведь не проверена версия, что пожар мог возникнуть по другой причине, допустим, от неисправной электропроводки?
— Почему вы думаете, что эту версию не проверили?
— В акте о пожаре об электропроводке — ни слова.
— Комиссия не обнаружила никаких данных в подтверждение этой версии, которую впервые выдвинула сегодня жена осужденного. Не исключено, что ее кто-то научил сказать об электропроводке…
— Вы что же спорите, мальчики, — оторвалась от своих дел Клара Матвеевна, — давайте решать побыстрее, чтобы до перерыва закончить все явочные дела.
Калина, стоявший до этого у окна, выходящего в небольшой зеленый скверик, подошел к столу, взял у меня дело и стал читать вслух показания Грабовского, которые тот дал в суде. Когда он кончил, Клара Матвеевна, обращаясь ко мне, спросила:
— Так в чем же загвоздка, Михаил Тарасович? Осужденный, на мой взгляд, показывает вполне убедительно.
— Нельзя брать показания Грабовского в отрыве от всех данных, — возразил я. — И надо, по-моему, приговор отменить, а дело направить на дополнительное расследование.
Калина откинулся на спинку стула и спросил:
— Вы докладывали заму дело?