— Да.
— Что он сказал?
— Ефим Павлович считает, что вина Грабовского доказана.
— Тогда почему же вы предлагаете направить дело на доследование?
— Я уже высказал свое мнение.
— Что ж, будем голосовать, — предложил Калина.
— Неужели вы, Михаил Тарасович, хотите остаться при особом мнении? — подняла на меня глаза Клара Матвеевна. И я впервые заметил, что они у нее зеленоватые и какие-то успокаивающие. — Это не тот случай, когда надо копья ломать. Они будут жечь дома, а мы из-за них трепать нервы…
— Ладно, — неожиданно согласился я и, обращаясь к Калине, сказал — Пишите: без изменения.
Дело Грабовского мне запомнилось надолго. Я оказался донельзя уступчивым и беспринципным. Свои убеждения надо отстаивать до конца, драться за них.
Месяца через полтора Грабовский написал жалобу прокурору области, в которой утверждал, что оговорил себя, и просил проверить в энергосбыте, куда он за несколько дней до пожара сделал заявку на ремонт электропроводки, но ее не успели выполнить, ибо дом сгорел. Прокурор принес протест в президиум областного суда, в котором просил об отмене приговора и возвращении дела на доследование. Протест был удовлетворен.
Несколько месяцев спустя обсуждалось качество моей работы по всем трем инстанциям: первой, кассационной и надзорной. Я приложил свою судейскую руку во всех этих инстанциях и, как это ни печально, ошибок не избежал.
Отмены приговоров у меня не было. Это проверяющий Купченков отметил как положительное в моей работе. Дальше шли недостатки. Были изменены три приговора, которые суд вынес под моим председательством. В одном случае суд завысил меру наказания, в другом — допустил неправильную квалификацию, в третьем— не до конца разобрался с гражданским иском… Кажется, и этого хватит, чтобы сделать нелестные выводы. Однако Купченков не думал меня щадить. Он продолжал нанизывать, словно бумаги на острый стержень, мои погрешности. К тому же погрешностями их можно было назвать условно. Они означали гораздо больше. Неправильно отлитую деталь можно исправить. Но как исправить незаслуженно нанесенную травму человеку?
Те месяцы, что Грабовский безвинно пробыл в заключении, пусть даже в некотором роде и по своей прихоти, ему уже ничем нельзя было возместить. Воспоминания о неволе еще долго будут его тревожить. Хотя формально как будто все в порядке — судебная ошибка исправлена.
Я не мог довольствоваться этой формальностью, да и все, кто был на совещании, рассуждали таким же образом. К нам, судьям, предъявляются жесткие требования — не делать ошибок. Ради этого изучили мою работу и сейчас обсуждают меня в кабинете Подопригоры.
Купченков считал, что в основном я справляюсь со своими обязанностями. Он не отклонился от общего штампа. Так часто пишут в официальных бумагах, говорят ораторы. Приемлемая и обтекаемая форма. Мне оставалось встать и, склонив, повинную голову, глухо произнести: «Недостатки в работе признаю и приму меры, чтобы в дальнейшем их не допускать». Я не стал придерживаться линии, предложенной проверяющим, и сказал:
— И в основе и кругом у меня неладно. Я имею достаточный опыт работы, чтобы не допускать ошибок и особенно таких явных и грубых, как по делу Грабовского…
Не слишком ли я щедр на обещания? Предвидеть то, что может случиться, порою очень трудно. У меня будут дела, и все они разные, не похожие одно на другое, как и люди, на которых они заведены. Однако скидок на трудности делать не приходится. Они просто неуместны там, где речь идет о справедливости и законности.
Калина, выступивший после меня, вспомнил о деле Грабовского.
— Товарищ Осокин ставил вопрос об отмене приговора в отношении Грабовского, — сказал он. — Но я, как председательствующий, не придал этому должного значения, в итоге — досадная ошибка…
Калина говорил медленно и долго, но смысл его выступления сводился к общеизвестным истинам, что надо лучше изучать дела, не отставать от судебной практики и строго придерживаться закона.
Клара Матвеевна выступать воздержалась. Уже после совещания она мне призналась, что совершенно не помнит дела Грабовского. Ей можно было верить. Я тоже не помнил дел, которые она докладывала в тот день. Это наша беда — торопимся там, где надо остановиться и хорошенько поразмыслить. Под определением судебной коллегии ставят свои разные подписи три судьи, но ответственность у них — одинаковая.
На выходной день я уезжал в Терновск. Приятно было очутиться в просторной светлой квартире, где все дышало чистотой и уютом. Мне даже не верилось, что я уже не в шумном общежитии, а дома. Полина была ласкова и предупредительна. Она кормила меня украинским золотистым борщом, отбивными с жареной картошкой и густым темно-вишневым киселем — всем тем, что я любил. И не хотелось никуда уезжать. Так и жил бы здесь, ходил на работу, а вечером возвращался домой. И чего только понесло меня в большой город, где много проблем — и служебных и личных? Я расслаблялся, хандрил. Это замечала Полина. Она незаметно подкрадывалась ко мне сзади и, как в прежние времена, когда неожиданно приезжала из института, закрывала мои глаза маленькими теплыми руками. Хорошо быть вместе!