Я тешил себя мыслью, что ждать осталось недолго — не сегодня-завтра квартира будет: необходимые документы были направлены в исполком горсовета. Незадолго до отъезда я сказал об этом Полине. Но в ее глазах не увидел радости.
— Квартира — как наша? — спросила она..
— Пока неизвестно. Но сейчас строят только малогабаритные… Главное то, что мы будем, наконец, вместе.
— Мы и так не врозь. Ты вот приехал, и мы вдвоем.
— Полина! — воскликнул я. — Ты рассуждаешь несерьезно!
— Менять эту квартиру на какую-то маломерку, где и повернуться-то, как следует, негде, я не намерена.
— Странные слова ты говоришь.
— Ничего странного. В Терновске у меня хорошая должность, и получаю я, между прочим, больше, чем ты.
— Найдем другую работу.
— Какую?.. В Углеграде экономистов и разных плановиков хватает.
Мы толковали долго, но так ни до чего и не договорились. У Полины были свои планы. Она собиралась пригласить к себе мать, которая вышла на пенсию и живет в деревне одна. Я не возражал, чтобы Клавдия Ивановна поселилась у нас.
— В твоей маломерке? — фыркнула Полина. — Это же смешно…
Конечно, квартира в Терновске была роскошная: большая прихожая, просторная кухня, две раздельные комнаты, паркетный пол, и над всем этим высокий потолок, много воздуха, а во дворе небольшой хорошо ухоженный сад. И все-таки нельзя быть рабом квартиры, считал я. Говорят же, что с милым и в шалаше рай. Или, может быть, это не про нас сказано? И для Полины я уже никакой не милый, а просто муж, который хочет и то и это и не дает спокойно жить в благоустроенной квартире.
Ловец юных душ
Я долго не мог уснуть после приговора, трудного и волнительного, — это часто со мной бывает. В этот раз маячила, будто в тумане, потерпевшая. У нее на голове траурная косынка, повязанная на пышные золотистые волосы, а в синих глазах, обращенных ко мне, слезы… Идут же возникает тоскливая фигура убийцы ее матери. Бывшие муж и жена спорят и оскорбляют друг друга и мешают мне сосредоточиться. Я хочу мысленно перенестись в Терновск, на залитые солнцем улицы, на одной из которых, среди зелени акаций, стоит большой пятиэтажный дом. Там Полина. Как будто тот самый подъезд, но не могу отыскать дверь, обитую дерматином. Поток света бьет в глаза, я шарахаюсь в сторону, и вдруг оглушительный грохот прижимает меня к чему-то мягкому и податливому. Сон отлетает, но все еще не могу понять, что случилось. Свет и в самом деле ослепляет, и я начинаю понимать, что под потолком горит двухсотсвечовая лампа, которую я вкрутил вчера. Около тумбочки кто-то бормочет.
— Сеня, это ты?
— Чайник смахнул в потемках, — бурчал Оберемченко. У него заплетался язык. «Неужели опять пьян?» — удивился я.
— Утром разберемся, что к чему, ложись спать.
— Лужа воды, а тряпки нет, — и он выругался.
— Перестань, Сеня!
Оберемченко вытянулся во весь рост, сделал шаг кмоей кровати.
— Ничего тут не найду…
— Что случилось, Сеня?
— Да говорю ж вам, чайник…
— Ладно, ложись. И побыстрее!
Он послушался, молча разделся и лег спать. Когда я проснулся утром, Сени уже не было, его кровать аккуратно заправлена. Против обыкновения, мне утром хорошо спалось, и я не слышал, как парень уходил на работу. Но уже сам факт, что он не прогулял в этот день, меня успокоил. Однако комендант общежития Тамара Николаевна всполошилась.
— Что же это получается, Михаил Тарасович? — с неудовольствием обратилась она ко мне. — Сеня Оберемченко от рук отбился, а вы — ноль внимания…
— Что случилось, Тамара Николаевна? — спросил я, чувствуя, что речь пойдет о ночном похождении Сени.
— Вчера он пришел тепленький. Разве не заметили?
— Он меня разбудил, был навеселе. Но по какому случаю, не рассказал.
— Вот то-то и оно. Молчит. Но замечаю я, что наш Сеня переменился. В общежитии он сторонится ребят, гитару в руки не берет. А вечерами где-то пропадает. Я спрашивала, а он говорит: то в кино был, то на концерт ходил… Но вижу по глазам — врет.