— Эй, кто тут? — голос прозвучал низко, грубовато, с отчётливой ноткой властности.
Я вздрогнула так резко, что кресло под мной скрипнуло. Вскочила, инстинктивно отступив на шаг. Сердце пустилось в бешеный галоп, ладони мгновенно стали влажными, во рту пересохло. Собрав всю волю в кулак, сделала несколько осторожных шагов вперёд. Старалась держать спину прямо, хотя колени предательски подрагивали.
— Простите… Я думала, что тут никого нет. Я просто сидела, — голос звучал тихо, с едва заметной дрожью, но я упорно старалась произносить слова чётко, не позволяя панике взять верх.
Когда я подошла ближе, картина резко изменилась. Передо мной стоял вовсе не старик, каким показался вначале.
Это был молодой мужчина — наверняка не старше сорока. Его внешность поначалу сбивала с толку: густая, небрежно отросшая борода и длинные, почти до плеч, волосы создавали обманчивую иллюзию зрелости, даже некой патриархальности. В полумраке и с расстояния он вполне мог сойти за человека значительно старше.
Но стоило подойти ближе — и всё мгновенно вставало на свои места. Черты лица оказались чёткими, юношески‑энергичными: высокий лоб, резко очерченные скулы, волевой подбородок, прикрытый бородой. Кожа — гладкая, без глубоких морщин; лишь лёгкие лучистые складки у глаз намекали на привычку часто улыбаться или щуриться на солнце.
Его чёрные волосы — без малейшей проседи — мягко вились на концах, небрежно падая на плечи. В них играли отблески жёлтого света из окна, выявляя едва заметный каштановый отлив. А глаза… Светло‑серые, почти стальные, но при этом живые, пронзительные. В их глубине таилась невысказанная история — то ли боль, то ли мудрость, то ли упрямая сила духа. Взгляд был одновременно тяжёлым и внимательным, словно он привык оценивать людей мгновенно, схватывая суть.
Несмотря на диковатый облик, в его осанке чувствовалась скрытая грация, а в движениях — сдержанная уверенность человека, знающего себе цену. Он не суетился, не нервничал, даже держа ружьё. Просто стоял, изучая меня, — и от этого спокойствия становилось ещё тревожнее.
Мужчина медленно опустил ружьё, не отрывая от меня внимательного взгляда. В его глазах не было агрессии — скорее насторожённость, смешанная с любопытством. Он словно пытался прочесть мою историю: по выражению лица, по дрожащим рукам, по заплаканным глазам.
Я стояла, не зная, что сказать дальше. Слова застряли в горле. В голове крутилось множество объяснений, ни одно из которых не казалось достаточно убедительным.
— Что ты здесь делаешь? Тебя кто‑то обидел? Ты дрожишь? — его голос по‑прежнему звучал резко, но в нём проскальзывали неожиданные нотки заботы, словно грубая оболочка не могла полностью скрыть искреннее беспокойство.
Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в коленях и собрать разбегающиеся мысли. Голос предательски дрогнул:
— Эм… Я… просто была на вечеринке неподалёку. Мы с друзьями приехали… — слова выходили сбивчиво, будто продирались сквозь невидимую преграду.
Он слегка наклонил голову, внимательно изучая меня. В его стальных глазах читалось не осуждение, а скорее попытка понять, проникнуть вглубь моей растерянности.
— И, судя по всему, вечеринка тебе не очень понравилась? — в вопросе прозвучала лёгкая ирония, но без насмешки — скорее как констатация очевидного.
Я опустила взгляд, сжимая пальцами край платья.
— Нет. Я ушла с неё. Простите, что зашла без разрешения. Я не хотела вас беспокоить.
Слова давались тяжело, но я старалась говорить чётко, не позволяя голосу сорваться.
Мужчина продолжал рассматривать меня — не с похотливым интересом, а с проницательной внимательностью человека, привыкшего замечать детали. В его взгляде не было осуждения, лишь молчаливый вопрос: «Что с тобой случилось?»
Собрав остатки смелости, я тихо произнесла:
— Можно я ещё немного тут посижу? — голос прозвучал едва слышно, почти как шёпот ветра в листве.