— Не смешно совсем, — мой голос дрогнул, но я удержала взгляд. — Ты не знаешь, что произошло.
— Прости, — он вдруг смягчился, проведя рукой по волосам. — Реально товарищ твой распустил руки?
— Да, — я сжала кулаки, вспоминая липкие прикосновения, пьяный смех.
— Дала повод? — спросил он прямо, без намёка на сочувствие.
— Нет! — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. — Никакого повода я не давала.
— Значит, выбираешь хреновых товарищей, — констатировал он равнодушно.
— Да, лучше как ты — ни с кем не общаться и выть на луну, — вырвалось у меня. Слова обожгли губы, но я не пожалела о них.
— Иногда — да.
Он замер на секунду, потом неожиданно спросил:
— Ты голодная?
— Да. Очень голодная. Я к тебе приехала сразу после пар в институте.
Он закатил глаза:
— Как же ты спешила ко мне…
Я промолчала, лишь слегка пожала плечами. Что тут скажешь?
— Ладно, жди здесь. Я сейчас.
Игорь скрылся в доме. Я сделала еще глоток джина — тёплый, обволакивающий, он немного снял напряжение. Пока я ждала Игоря, взгляд невольно скользил по окружению. Дом у него — красивый, двухэтажный, с аккуратной отделкой и широкими окнами.
Видно, что за ним следят: ни облупившейся краски, ни перекошенных ставен. Всё строго, со вкусом, без лишней вычурности.
В саду — новая мебель: массивный деревянный стол, пара кресел с добротной обивкой. Не из гипермаркета, не из масс‑маркета. Такие вещи стоят немало.
«Кто он такой?» — снова и снова вертелась в голове мысль.
Если он почти всё время проводит здесь, вдали от города, откуда средства на существование? На что живёт? Дом требует ухода, мебель — не из дешёвых, алкоголь — тоже. Никаких признаков работы: ни ноутбука, ни телефонных разговоров, ни посылок, ни визитов деловых людей.
В голове роились версии, но ни одна не казалась достаточно убедительной. Я хотела спросить, но понимала: если он не хочет говорить — не скажет. А если решит открыться, то только тогда, когда сам будет готов.
Через пару минут Игорь вернулся, держа в руках две тарелки с жареной картошкой. Золотистая, хрустящая, она пахла так, что у меня свело желудок.
— Ничего себе! Жареная картошка? — я невольно улыбнулась, чувствуя, как просыпается аппетит.
Он молча развернулся, снова зашёл в дом и вынес салат из свежих огурцов и помидоров — сочный, яркий, с каплями оливкового масла на поверхности.
— Ммм… — простонала я, втягивая аромат.
Игорь хмыкнул, поставил тарелки на столик и протянул мне вилку.
— Ты в курсе, что опять сегодня спишь тут, на диване?
Я замерла с вилкой в руке:
— Почему?
— Ты пьёшь. Не думаю, что тебе стоит садиться за руль.
— Блин… Я и не подумала, — я опустила взгляд на бокал, потом на тарелку.— Значит, я снова твоя незваная гостья?
Он пожал плечами, сел напротив и взял свою вилку.
— На кого ты учишься?
— Цифровые технологии и маркетинговые коммуникации», — ответила я, чуть улыбнувшись. — Хочу разбираться в том, как продвигать идеи в цифровом мире.
— А ты? Кто по образованию? — спросила я, внутренне приготовившись к резкому «не твоё дело».
Но Игорь меня удивил. Он помолчал секунду, будто взвешивая слова, а потом спокойно произнёс:
— Юрист.
Я приподняла брови. Это объясняло его чёткую речь, умение держать дистанцию и… некую внутреннюю дисциплину, которую я чувствовала в нём с самого начала.
— Понятно, — протянула я, пытаясь представить его в строгом костюме, за столом с толстыми томами законов. — А сколько тебе лет?
— 28. А тебе?
— Мне 19, — ответила я, невольно задумавшись о разнице в возрасте.
На мгновение повисла пауза. Я поймала его взгляд — в нём не было ни насмешки, ни снисходительности, только спокойное внимание.
— И как ты пришёл к юриспруденции? — рискнула спросить я, стараясь не выглядеть слишком любопытной. Внутри всё сжалось от неловкости — вдруг перешагнула невидимую черту? — В семье были юристы? Пошёл по стопам?
Игорь резко замер. Его пальцы, до этого неспешно крутившие край стакана, на секунду сжались, а взгляд потух, словно захлопнулась ставня. Я почувствовала, как между нами мгновенно выросла ледяная стена.
— Нет, — отрезал он, и в этом коротком слове прозвучала такая холодная твёрдость, что у меня пересохло в горле.
Я сглотнула, пытаясь сгладить неловкость:
— Ты не хочешь говорить о семье? Да?
Он поднял на меня глаза — спокойные, но в них читалась немая просьба не продолжать.
— Нет. Не хочу, — произнёс он чётко, без раздражения, но с такой непреклонной интонацией, что стало ясно: дальше — пропасть.
Моё сердце ёкнуло. Я ощутила укол стыда: зачем полезла туда, куда не следовало?