— Нет. Это ты сделал все, чтобы ее подобрать. Тебе же нравится все, что принадлежало мне. Ты подбираешь все, что я выплюнул.
— Убирайся!
Максим вытолкнул Антона за порог и захлопнул дверь.
Антон упал на землю. Пыль присыпала его лицо. Он с ненавистью забрал в дверь:
— Запомни, везде, где я был, — твой номер второй, — и пошел к машине, размазывая слезы по пыльному лицу.
Судьба помогла ей. Люцита все правильно смекнула, обо всем разузнала. В полнолуние Баро пришел в склеп. И там включил свет, и что-то внутри делал. А потом ушел.
Люцита подумала, что теперь она, в общем-то, и сама, без всякого Рыча, может достать это золото. Только зачем оно ей! Ей другое нужно — чтоб Кармелиту убрали с ее пути. А цыганское золото — страшная штука, отомстить может.
Успокоить Свету было не так-то просто. От каждого шороха она вздрагивала и начинала плакать.
— Успокойся, — говорил ей Максим. — Все закончилось.
— Я так боюсь, что он вернется, — всхлипывала Света.
— Не вернется. Только… Зачем ты его вообще впустила?
— Я не смогла его не впустить. Он просил прощения… Такой убогий. Хотел поделиться каким-то своим горем. Он был такой… жалкий… А потом… Будто его подменили… Начал говорить гадости. Озверел, как только твой портрет увидел.
— А зачем ты его нарисовала?
— Не знаю, — улыбнулась сквозь слезы Света.
— Вот… выпей кофе. Он, правда, уже остыл. Хочешь, я тебе горячий сделаю?
— Нет. Я холодный выпью. Посиди со мной немного. Можешь?
— Могу.
— Спасибо.
— Знаешь, Максим, а в чем-то Антон был прав!
— В чем?
— Этот портрет. Он какой-то особый. Я и сама не понимаю, как его написала. Вышло как бы само собой. Помимо моей воли… Накатило!
— Глупенькая. Ты что? Оправдываешься, что написала мой портрет?
— Наверно. Хотя… Нет. Я хочу тебе объяснить. Точнее…
Светка застыла, подбирая слова.
— Точнее — хочу сама понять… Вот ты ушел. А я все время думала о нашем разговоре. О нас с тобой…
— Ты жалеешь, что из-за меня поссорилась с Антоном?
— Нет.
— А что?
— Я не жалею, я радуюсь, что мы с тобой так хорошо понимаем друг друга.
— Ну мы же друзья. У нас много общего. Было бы удивительно, если бы друзья не понимали друг друга.
— С тобой мне очень хорошо и спокойно. Рядом с тобой любая девушка будет чувствовать себя, как в замке у камина.
— Спасибо… — Максим смутился, покраснел. — Тольнэ ты слишком…
— Слишком — что? Откровенна?..
— Да… Друзья таких слов обычно не говорят…
— Когда ты ушел, я поняла одну вещь… Тебе это может показаться странным, но это так.
Максим молчал, но ждал, чувствовал, что сейчас она скажет что-то очень важное. И не ошибся.
— Максим, я оченьжалею, что моим первым мужчиной стал не ты, а Антон. Ты и сам знаешь, какой он. Слышал бы ты, что он мне наговорил.
Максим смущенно молчал.
— А ты… Ты можешь понять, можешь защитить, на тебя можно опереться в трудную минуту… А любовь — такое сложное слово.
— Знаешь, — подхватил Максим, — я раньше вообще в любовь не верил.
Света улыбнулась.
— Апотом встретил Кармелиту и понял, чтоонаесть.
— Вы мне казались идеальной парой. Не то что я с Антоном.
— Я тоже так думал, — Максим замялся, — Ну, не про вас, а о нас. Мне казалось, что я не смогу жить без нее…
— А сейчас?
— Сейчас кажется, что смогу. После последней нашей встречи. Теперь… все кончено. Она выходит за Миро. А я здесь, с тобой.
Он посмотрел на свой портрет. И Света посмотрела вслед за ним. Коснулась пальцами губ портретного Максима.
А потом обняла живого Максима и поцеловала его.
Поменялось все, перевернулось. Теперь уже Лю-цита искала встречи с Рычем. Еще бы! Она столько сил потратила на исполнение своей части уговора. Сама все разведала, на кладбище ночью пойти не побоялась…
В общем, подавайте сюда Рыча, да побыстрее.
Встретились в лесу, неподалеку от табора. “Все как в страшной сказке, — подумала Люцита. — Чащоба вокруг. Злой Рыч рядом. Еще только не хватает мертвого незахороненного цыгана где-то в кустах…”
— Ну что, узнала, где Баро прячет золото? — спросил Рыч, оглядываясь, нет ли кого рядом.
— А как же! Только намучилась сильно.
— Что так?
— Это оказалось намного сложней, чем я думала. Вернее — чем ты рассказывал.
— Ну так! Закон базара, — усмехнулся Рыч. — На торжище всегда так делается, при мене. Своя работа превозносится. Чужая — измельчается.
— Так ты, оказывается, торгаш, а не охранник.