Когда Антон вошел в ее комнату, Тамара с испугом посмотрела на сына. И сама ужаснулась этому. Кто бы мог представить такое раньше! С недавних пор она боится его, не знает, как с ним разговаривать. Чуть что, начинает плакать. И только слезы иногда спасают — Антон перестает клевать ее.
— Мама, — сказал Антон не грубо, но и не нежно. — Давай будем честными по отношению друг к другу. Хоть сейчас.
— Я всегда… — только начала говорить Тамара, но он ее прервал.
— Нет-нет, не надо насчет “всегда”. Повторяю: давай будем честными хотя бы сейчас. Всю жизнь ты меня использовала — и на этом закончим о родственных чувствах!
— Как я могла тебя использовать? — искренне удивилась Тамара.
— Как пешку в твоей игре! Но я больше не пешка! Я вышел в ферзи, и теперь это будет моя игра!
— О чем ты? Какая игра?
— Все та же. Ты многому меня научила, благодаря тому, что стала мадам Астаховой. И теперь я тоже собираюсь играть по-крупному.
— Что это значит?
— Это значит, что я обдеру своего экс-отца Астахова, как липку. И ты мне в этом поможешь.
— Сынок, зачем же рубить сук, на котором сидишь? Зачем тебе разорять отца… то есть Астахова? И потом, он ведь вырастил тебя… как сына! То, что ты хочешь сделать, — непорядочно!
— Не тебе говорить о порядочности, мама! А я — твой сын… Ну уж в этом-то я могу не сомневаться?
— Антон, перестань. Не нужно. Не будь таким жестоким! Не смей со мной так разговаривать!
— Так вот, я — твой сын, — как будто не слыша ее, продолжил Антон. — И поэтому веду себя соответственно!
— А что с деньгами делать будешь?
— Заберу половину и уеду отсюда. Чтобы никого из вас больше не видеть.
Антон сказал это с такой болью, что глупое материнское сердце, несмотря на все недавние обиды, пожалело его.
— Ты оставишь меня… Одну…
— Не волнуйся, мать. Ты не будешь одна! Твой альфонс составит тебе компанию… Если ты, конечно, будешь при деньгах. Поэтому тебе они тоже нужны. В общем, получим бабло — и разбежимся в разные стороны. Это надежнее всего. Хватит с меня материнской любви. А тем более — отцовской!
Вот уж чего Кармелита не ждала! Даже представить себе не могла, что услышит такие слова от Люциты. Потому и переспросила:
— Ты пришла извиниться?
— Я понимаю, тебе в это трудно поверить… Я натворила много глупостей… Ничего не поделаешь — горячая кровь… Мама говорит, что я вся в Мирчу, в отца.
— Но почему… Почему ты решила прийти ко мне?
— Ревность — не лучший советчик, она меня совсем измучила. Я устала, страшно устала от нашей войны…
— Я никогда с тобой не воевала…
— Знаю. Именно поэтому я хочу мира, хочу, чтобы мы стали сестрами.
— Правда?
— Да. Очень…
Кармелита качнула головой, как бы не соглашаясь, то ли с Люцитой, то ли с собой…
— И все же… Мне трудно поверить в то, что сейчас происходит.
— Ты права, — проникновенно сказала Люци-та. — Есть еще одна причина, очень важная… Я очень люблю свою мать и хочу ей счастья. И насчет сестер… это неслучайно сказано. Когда наши родители поженятся, мы ведь действительно станем сводными сестрами.
— Знаю… Я сама часто думала об этом.
— И что-то надумана? — Да.
— Что?
— Надумала… Глупо нам ссориться.
— Тогда… Тогда, может быть, ты простишь меня?
— Уже простила! — сказала Кармелита и с необычайной искренностью обняла свою новую сестру.
Люцита почувствовала, что сердце ее разрывается надвое. Она одинаково честно говорила о том, что не хочет войны, — вслух, и о том, что желает скорейшего выполнения Рычем его страшного обещания, — мысленно.
Человеческое сердце странная штука — оно часто совмещает несовместимое.
Как назвать то, что произошло у него со Светой? И как теперь к ней относиться? По-прежнему, как к сестре, вряд ли получится. И как разобраться в самом себе?..
На бегу между разными делами Максим решил заглянуть к Палычу. И уже зайдя в котельную, поздоровавшись, понял, что не знает, как начать разговор. Пришлось делать заход издалека:
— Палыч, поговорить с тобой хочу.
— О чем? — заинтересовался старик.
— О тебе.
Палыч внимательно всмотрелся. Вид у парня был несчастный, обиженный…
— Не понимаю, Максимка, почему со мной… Я-то тебя чем обидел?
— Да ну, Палыч, что ж я, барышня кисейная? Прихожу только когда обида мучает? Нет, не в этом дело. Знаешь, просто я должен кое в чем разобраться…
Палыч одобрительно махнул рукой:
— Говори.
Вот оно — самое страшное слово: “говори”. А что тут скажешь…