— Палыч, вот объясни мне: ты все время один и один… Так ведь?
— Ну так.
— Сидишь в этой своей котельной… А тебе никогда от одиночества на стенку лезть не хотелось?
— …Ну, хотелось, — не сразу ответил Палыч. — Только, если честно, привык я к одиночеству. За столько-то лет…
— Спасибо. Обнадежил. Лет через сорок и я привыкну, может быть… — путано и как-то вразброс сказал Максим. — А поначалу, как оно?..
Палыч хмыкнул:
— Поначалу, это, что ли, после того, как я с Рубиной расстался?
— Да.
— Тяжело было, — вздохнул Палыч.
— Жениться не хотел?
— Да может, и хотел, только не сложилось у меня как-то… С другими-то…
Максим вздохнул с облегчением. Вот, кажется, вырулили на нужную тему:
— Значит, “другие” все-таки были?
— Ах, вот ты о чем! — сказал Палыч озадаченно. — Ну-ка рассказывай, что у тебя стряслось…
— Так я как раз и стараюсь понять, что же у меня стряслось. Точнее, что же я натворил.
— Ну, и что там?
— Кармелита ведь окончательно замуж выходит. А у меня друг есть… была… есть… Света. Знаешь?
— А как же. Она в твоих жизненных приключениях уже как-то встречалась. Так сказать, сообщником.
- “Сообщником”! Палыч, ну у тебя сегодня и словечки! Ты что, Уголовного кодекса начитался?
— Нет, Максимка, это просто ты сегодня выглядишь так, будто страшное преступление совершил.
— Ну, Палыч, — по-детски обиделся Максим. — Я к тебе с таким делом, а ты… В общем, получается, что со Светой мы теперь, ну, в общем, больше, чем друзья…
— Вот как… Понятно. Даже не знаю… Может, это и к лучшему.
— В смысле?
— Клин клином вышибают… Хотя, конечно, жаль, что вам с Кармелитой расстаться пришлось.
— Нормально! А разве не ты мне говорил: брось ее, оставь, не дури.
— Говорить-то говорил, только в душе надеялся, что вы всех одолеете, пересилите.
— Ой, не трави душу, Палыч! Не могу я ее забыть! Никак. Не получается. Хочу — но не могу!
— Я тебя хорошо понимаю. Тут дело такое. Одного хотения мало. Вот только…
— Что “только”?
— Светку жалко. Она ж к тебе, наверно, со всей душой, а ты, получается, ее используешь. — Максим возмущенно вскинулся, но Палыч поспешил успокоить его уточнением: — Как лекарство…
— Вот оттого у меня сердце и болит. Не хочу себя подонком чувствовать. Ас другой стороны, ведь можно сказать, что и она меня тоже как лекарство использует. Ведь ей сейчас тоже не сладко, она с Антоном поссорилась…
— Ну, тогда считай, что у вас полное равноправие. Вы помогли друг другу-Вот и все.
Максим вздохнул с облегчением. Так, будто слова Палыча дали ему индульгенцию. И только он собрался уходить, как Палыч опять тормознул его:
— Только, Максим, ты все же это… Поосторожней будь. Не обидь ее.
— Да ты что! Я ж никогда ей дурного слова не скажу!
— Не про то я говорю.
Оба замолкли, собираясь с мыслями.
— Понимаешь, Максимка, есть правила, которые любой уважающий себя мужчина соблюдать должен…
— Это что ж за правила?
— А сам не знаешь? Чтоб ей больно не сделать… Да и самому себе. Чтоб в порядке чувствовать. Ну, уважать, в смысле… Ее и себя. Хорошо бы теперь цветы дарить, в кино водить — ухаживать одним словом… Проявлять… если не любовь, так хотя б уважение!
Когда отовсюду одни неприятности, всегда очень хочется хоть чему-то порадоваться. Примирение с Люцитой стало для Кармелиты той самой долгожданной радостью, которая хоть немного разогнала тоску последних дней. И опять появилась какая-то глупая, наивная вера, что все будет хорошо. Непонятно, как, когда, отчего и с кем, но хорошо. Непременно хорошо! Если уж Люцита пришла да сама повинилась, значит, и все остальное в мире не так уж плохо и несправедливо.
И вспомнилась тогда другая несправедливость. Ведь Кармелита сама подружку свою лучшую, Свету, крепко обидела. Обвинила бог знает в чем. Истерику закатила, портрет изрезала. Попросту говоря, все свое горе, все плохое настроение излила (а эскизы подправленные к спектаклю, между прочим, забрала, и даже заказ уже сделала). В общем, нехорошо это, не по-дружески.
Нужно срочно ехать к Свете!
А Света, конечно, обрадовалась приезду Кармелиты. Но и встревожилась, внутренне как-то напряглась. Все-таки очень многое изменилось с тех пор, как они в последний раз виделись.
Но все же подруги радостно обнялись при встрече.
— Света, ты прости меня, что я изрезала портрет. Конечно же, я не должна была этого делать. Глупо так получилось. Он — хороший, очень хороший. А я…
— Ничего… Ладно уж, — Света лукаво улыбнулась. — Великие писатели рукописи сжигают. Великим художникам картины режут. Это нормально.