– Я говорю, читал, исторический факт. У Пушкина кореш был – граф Толстой. Не Лев, другой, но тоже ни хрена, ни царя, ни Бога не боялся. Он вообще на обезьяне женился. В кругосветное плавание на военный корабль с собой взял. Ему, как графу, отдельная каюта полагалась. Но он там с обезьяной заперся, пьет круглые сутки, песни орет и палит из ружья в иллюминатор. Обезьяна, бывало, вырвется, шастает по кораблю, к матросам пристает, лыбится. К концу плаванья нервы у всех – на пределе. До того это всем надоело, что капитан не посмотрел – граф, не граф – высадил, к черту, к папуасам на дикий берег.
– С обезьянкой вместе? – ласково спрашивает тетка-блондинка.
– Нет, обезьяна еще раньше издохла. Очень ей граф Толстой с любовью досаждал. У обезьян это все деликатней принято. Умерла – граф загрустил, велел хоронить со всеми военно-морскими почестями. Капитан сперва ни в какую. Скотину, да еще гулящего поведения, не дам, говорит, в российский флаг заворачивать. Так граф, как был, пьяный, небритый, встал на палубе на колени, руки капитану целовал. Похоронили, даже из пушки дали залп, а граф серебряный рубль за борт кинул. Перекрестился, заплакал и ушел в свою каюту – допивать.
Тут уж даже псы приутихли, разлеглись на травке, дышат языками, переживают грустную историческую повесть. Вновь повторивший вдруг неловко смеется, а потом говорит:
– От жены с утра записка на столе лежит: «На что мне, сволочь, твой борщ и твои заботы, если ты опять пьяный. Кошку покорми!» Я этой гадине скумбрии копченой из бани принес. Сам не доел – кушай, кушай, поправляйся… Не жрет! – слезно кричит вновь повторивший и бьет кулаком по звенящему ящику, а потом добавляет удивленно и тихо.– Я ее удавил!
Проревел с Невы буксир. Жарко. Полдень. Сохнут на земле пенные звезды. Золотая рыбка лишилась богатого платья, лежит под стеной, голая и костлявая. А тетка-блондинка все жалеет обезьяну, рассказывает что-то из собственного опыта, но так тихо, что ничего не разобрать.
РАССКАЗ О ЧУДЕ ИЗ ЧУДЕС – МЕХАНИЧЕСКОЙ ИСКУССТВЕННОЙ НОГЕ ЛЕЙБ-ГВАРДИИ КИРАСИРСКОГО ПОЛКА МАЙОРА ГАВРИЛЫ ПРОПОЙЦЫНА, ПОТЕРЯВШЕГО НАТУРАЛЬНУЮ СВОЮ НОГУ В СРАЖЕНИИ ПРИ ОЧАКОВЕ
Прочитав в «Русском инвалиде» о необычайных изобретениях безвестного русского гения Ивана Ивановича Кулибина, вышеупомянутый беспокойный майор изъявил желание и далее служить Государю и Отечеству на ниве Марса, для чего послал славному русскому Невтону слезное послание и три воза мороженых лещей.
Откушав рыбки, Иван Иванович Кулибин отложил строительство парового самоката на Царскосельском пруду и на досуге уважил просьбу увечного ветерана. В три месяца изготовил он невиданную доселе и в Лондоне механическую ногу о шести суставах, видом своим поразительно схожую с человеческой. Сей ногой, при большом стечении народа и в присутствии Государя, и был осчастливлен безутешный воин.
Будучи вновь принят в кавалерию, Пропойцын не раз убеждался в невиданной мощи русского таланта, ибо искусственная нога стала ему родней собственной и не раз грудью защищала своего покровителя от вражеских ядер, а в темное ночное время храбро бежала впереди лошади, показывая дорогу.
Более того, нога оная, будучи выпущена на волю на биваке, тайно проникла в стан неприятеля и пленила турецкого пашу Гассана, чем заслужила орден Георгия первой степени с бантом из рук главнокомандующего. Впоследствии не раз ходила в разведку, переодевшись крымским татарином.
По взятии Какула храбрый майор Пропойцын обнаружился кавалерист-девицею Надеждой Дуровой и, выйдя замуж за калязинского помещика Чупятова, оставил военную службу сладостей семейной жизни ради.
Нога же, оказавшись не у дел, покинула своего благодетеля и более к нему не возвращалась, торгуя соленой сти-венсовой микстурой на Елецкой ярмарке, за что и была порота кнутом на съезжей.
Впоследствии посетила она многие уголки нашего необъятного отечества, сея смуту и раздоры своим необычным обличьем. По приказу воронежского губернатора воинственная нога посажена была в острог за то, что, вооруженная шестизарядным мушкетом аглицкой системы, выбегала в сумерки из кустов на Ермолаевском тракте, путая проезжающих по своим надобностям. Детей же, прижитых злодеем с купеческой сиротой Марфой Ирошниковой, общество определило в казенный приют.
Впоследствии сей исторический феномен при всех воинских регалиях участвовал в живых картинках на Парижской выставке, снискав любовь и уважение взыскательных французов.
Далее следы великого изобретения теряются…
ВИКТОР ТИХОМИРОВ
Иллюстрации автора
НЕВЕСТА ФИЛА —2
Одни так говорят:
Еще тем вечером Флореныч в мастерской сидел, магнитофон слушал, Цоюшку. Музыка, известно, хорошая, а звук слабый, не повезло со звуком — испортился; так что грустно. Одна только у художника неотъемлемая радость, что картину написать. Но сперва поесть необходимо.
Вот он нагрел сковородку погорячее, маслицем покропил и выпустил туда одно яичко из скорлупы. Сидит, наблюдает блюдо. Кашляет. Грудь его издает хрипы. Тут телефон зазвонил. Это лучший друг Митя Шагин из своей котельной беспокоится о нем: спрашивает, как там яишенка? Новостей нету ли каких?
— Жируешь? — интересуется. — Музыку слушаешь стерео?
— Моно, Митя, — печально уточняет художник и достает сбереженный к обеду стакан дешевого вина, чтоб смочить горло…
Но с треском отлетает входная дверь комнаты. Падает из пальцев трубка, гаснет пламя горелки…
Кто там?! Кто заслонил весь проем лоснящейся фигурой?! Кто хозяин полыхающей огнем морды в ватной кепке набекрень?!.
Фил, конечно… И как всегда, в жопу пьяный, с девками.
На этот раз их лишь две: одна голливудской наружности, крашеная, с нечестным лицом, и еще юная особа, которую хоть и представил Фил невестой, но весь вечер глазом на нее не повел, держа будто про запас.
— Жирует Шурка! — сразу от порога исказил он истину, тыча в учителя пальцем и гогоча.
Тут же он устроил сквозняк и, нароняв грязюки с новых хромовых сапог на свежий половичок, ухватил припасенное Шурой вино и, единым духом, от зубов до желудка, высосал его. Затем зацепил пятерней всю яичницу и послал ее в ту же бездонную пасть.
Флореныч, радуясь аппетиту гостя, переводил затуманенный взгляд с ученика на его спутниц неодинаковой наружности.
— Чего уставился?! Не узнал, что ли? — обратилась к нему голливудская звезда без почтения, но не услыхала ответа, заключенная в непреклонные объятия Фила, чтобы быть измусоленной им на виду невесты.
— Дрянь твое вино! Знал бы, и пробовать не стал! — выразил неудовольствие Фил, пытаясь сплясать, не отпуская голливудских грудей.
Невеста должна была потупиться от этого зрелища, завеситься челкой, прикусить губу.
А возлюбленный ее уж забрался звезде под подол, шуровал там, чем-то щелкал, шумно сопя ноздрями.
— Как же ты так, Филушка? — горестно молвил Флореныч, сочувствуя хорошей девушке.