Он тоже ей улыбнулся, хмуро посмотрел на меня и удалился.
- Чем же он тебе так не понравился, позволь спросить? – я выудил из кармана чистый носовой платок и тщательно протёр принесённые стаканы, прежде чем их наполнить.
- Как бы сказать… - Ноа с удивлением проследила за моими действиями, – глаза у него такие… ледяные. И… злые. Очень злые глаза. Можешь назвать это женской интуицией, но она меня не обманула, как выяснилось. Хотя, сначала это было не очень заметно. Со временем Низал прижился во дворце. Он был мудр, давал очень недурные советы и вскоре отец стал ему доверять. Все стали ему доверять. И я… даже я начала ему верить! – Ноа сжала кулаки, – знала бы я, чем всё это закончится…
- И что произошло дальше? – я подвинул девушке её стакан. Она, помедлив, взяла его и осторожно пригубила горячий, душистый напиток.
- Дальше… А дальше начался кошмар. Сначала мне в глаза бросилась жестокость и высокомерие, с которыми Низал обращался с другими людьми. Солдатами, пленными, заключёнными. Предлагал вернуть смертную казнь для преступников, упразднённую ещё моим прапрадедом. Затем он начал подговаривать отца к походам на другие территории. Предлагал расширять границы Арханты в сторону Нугии, Зомбалы и… Таргерры.
- Неужели размеры вашей армии могут это позволить?
- Нет конечно. Для этого Низал предложил объединиться с саксосами и нунрами, - Ноа скривилась.
- Ловко придумано. Нунры ненавидят альвов, а саксосы ненавидят таргеррцев. Хитро.
- И те, и другие ненавидят всех, кто не похож на них. Отцу претила эта мысль. Он всегда презирал войны, но всю жизнь ему приходилось отражать набеги презренных и жестоких саксосов.
Саксосы, племя пустынных жителей, никогда не оставляли попыток заполучить в своё владение всю Нугийскую пустыню, после чего они пошли бы в наступление на более аппетитные земли, например, сюда. И удерживала их от этого лишь Арханта. Объединиться с теми, с кем воевали более тысячи лет? Ну да, как же.
- Узнав, что, пользуясь его доверием, Низал строил козни и захватнические планы за его спиной, отец пришёл в ярость и выгнал его прочь. А спустя два дня… отца убили.
Голос Ноа чуть дрогнул. Насколько я помнил, она была очень к нему привязана. Я сложил руки на груди и, не отрываясь, смотрел на неё, ожидая, когда она продолжит.
- Этой же ночью пытались похитить Латру Ригас – в переводе на ваш язык — «цветок пустыни». Это что-то вроде диадемы королевы. Тогда её ещё носила моя мать. И нападение было совершено на неё. И маму, и диадему, конечно, спасли, но вору удалось скрыться.
- Ты думаешь, что вор связан с Низалом?
- Я в этом уверена, потому что вору не понадобилась корона моего отца. Понимаешь?
- Пока не очень, - честно признался я.
- Будь я простым грабителем, я бы долго не выбирала, что спереть. Это очевидно. Но отлитой из золота, украшенной алмазами и дымчатыми топазами королевской короне предпочли почти что скромную серебряную диадему с парочкой сапфиров и горным хрусталём.
- Теперь понимаю. Если бы вору понадобились деньги, его целью была бы более ценная вещь. Ты права, это логично. Но причём тут Низал?
- Это он, - уверенно произнесла Ноа.
- Ну и в чём тогда смысл? Зачем ему этот ваш «цветок пустыни»?
- А смысл в том, что Латра Ригас, если верить преданию, является очень могущественным артефактом, подаренным моему предку каким-то там магом ещё в Эпоху Знаний. Я читала об этом в одной старинной книге. Специально залезла в библиотеку после этого случая. Между прочим, тем, кто намекнул мне об особенностях диадемы был никто иной, как сам Низал.
Беглянка скрипнула зубами и сжала в руках стакан. Я поспешно его отобрал, опасаясь, что от избытка чувств Ноа его раздавит. Она может.
- В общем, через десять дней меня короновали, и диадема перешла ко мне. А полтора месяца назад посреди ночи в мою спальню заявился человек. Уж не знаю, как он миновал охрану, но это уже абсолютно неважно. Он передал мне привет от этого жалкого червя Низала и сказал, что то, что этот гад задумал, всё равно произойдёт. Что осталось совсем немного и когда Таргерра, а вместе с ней и половина Аспары будет принадлежать ему, его войско возьмётся за вторую половину. И только тогда он придёт в Арханту. И когда он придёт, и меня, и мою семью, и мой народ будет ждать такое, что мы будем молить о быстрой смерти. А затем он исчез, прихватив мою диадему. Собственно, не сам он, а кто-то другой, проникнувший во дворец вместе с ним.