Не ожидавшая таких оскорблений Эсна вздрогнула и подняла на него удивлённый взгляд.
Он приподнял брови и язвительно напомнил:
– Мы же, кажется, уже выяснили, что мне ты нужна только для одной цели, а для всего остального есть Дерек? – издевательски протянул он имя соратника. – Значит, ко мне ты могла явиться только для одного-единственного дела, не так ли?
Эсна вспыхнула и сжала кулачки. Его слова были особенно болезненны и оскорбительны из-за того, что она, действительно, так тщательно наряжалась сегодня, рассчитывая и на вполне логичные следствия супружеского примирения. Так что ранил он её, скорее всего, больше всего тем, что сказал, по сути, правду, – но вывернул эту правду так, что она почувствовала себя не любимой женой, которой дорожат, а падшей женщиной, которая бегает за мужчинами.
– Нет, момент, конечно, не слишком удачный, – продолжал изгаляться владыка, вертя в руке перо, – поэтому тебе в любом случае придётся подождать, пока я закончу, – с усмешкой резюмировал он, демонстративно возвращаясь к бумагам на своём столе.
Её естественным побуждением было в слезах выбежать отсюда; но она столько нервов потратила, чтобы оказаться здесь, что, вопреки всему, гордо прошествовала к ближайшему стулу и села там.
Он совершейнейше не обращал на неё внимания, полностью погружённый в свою работу. Невнимание, конечно, было полностью наигранным: ему казалось, что он всей кожей чувствует её присутствие.
Следующий час для обоих превратился в пытку.
Грэхарду сосредоточиться на работе так и не удалось. Он невольно прислушивался к каждому шороху с её стороны; сердце его исступлённо билось, но он тут же окорачивал себя и напоминал сам себе, что больше на поводу у этих фокусов не пойдёт. Желая ужесточиться, он нарочно вызывал в голове мысли, которые могли бы ему в этом помочь: припоминал все совершённые для Эсны «подвиги», напоминал себе, как мало она ценит его внимание и уговаривал сам себя, что смешон, нелеп и жалок, и должен всячески укрепиться внутренне и избавиться от этого наваждения.
Он чувствовал себя связанным по рукам и ногам любовью к ней, и бунтовал против этих пут, в отчаянной жажде почувствовать себя свободным и сильным.
Напрасные мечты! С каждой минутой он всё отчётливее осознавал, что решимость его тает, что в сердце его прокрадываются нежность и жалость, что он проигрывает, неизбежно, фатально проигрывает, – и ощущение этого проигрыша заставляло его звереть и крепиться.
Эсна, естественно, всех этих метаний не видела и увидеть не могла – спина владыки не баловала обилием выражений и оставалась в высшей степени невозмутимой. Поэтому единственное, что она понимала твёрдо и полно, так это то, что она ему ни капельки не нужна, и ему нет ни малейшего дела до её чувств.
Поэтому немудрено, что, когда Грэхард, наконец, решился продолжить разговор – не потому, что закончил свою работу, а потому, что так и не проработал ни минуты, – Эсна уже внутри себя поняла, что никакого разговора между ними не случится.
Так что когда он почти даже дружелюбно – а этот его тон, лишённый язвительности или угрозы вполне, вполне заслуживал гордого звания «дружелюбный» – поощрил её фразой:
– Я тебя слушаю, – она ничего не ответила.
Не то чтобы у Эсны вообще имелась способность связано говорить о своих чувствах и переживаниях. Даже в самой что ни на есть комфортной обстановке, когда Грэхард любезно уговаривал её поделиться переживаниями, – даже и тогда у неё не очень-то получалось. Так что глупо и неоправданно было ожидать, что что-то получится сейчас.
Она, впрочем, попыталась было, и даже открыла рот – но ни одно слово так и не пришло ей на ум.
Поэтому она просто пожала плечами, бросила на него обречённый какой-то взгляд, встала и вышла.
Глава третья
Выйдя, она аккуратно закрыла за собой дверь и пошатнулась: ноги отказывали её держать. Оценив ситуацию, Дерек споро схватил её за руку и оттащил в ближайшую гостиную, подальше от ушей стражников.
Она незамедлительно разрыдалась; горько и болезненно. Напряжение, сжимавшее её весь этот час, требовало выхода. Нервы её, все перекрученные бесплодным ожиданием, теперь отказывались подчиняться воле.
Она чувствовала себя глубоко униженной и безмерно несчастной; больно ей было в первую очередь от того, что в воображении своём она нарисовала себе совсем другого Грэхарда, и сцену их примирения видела совсем иначе. Контраст между воображением и реальностью оказался страшным и мучительно острым.
Невозможно было понять, чем она заслужила такое поведение, но она непременно считала, что в этом должна быть её собственная вина. Ей не пришла в голову мысль, что это Грэхард жесток, слеп и нелеп в своём эгоистичном стремлении самоутвердиться; она полагала, что обязательно должны быть какие-то причины, которые побудили его так вести себя, искала этих причин в себе, и, конечно, находила – точнее, придумывала.