Ключ оказывался в замочной скважине, в классе включался свет, и дети, едва ли видные из-за их гитар в чёрных чехлах за спиной, проталкивались в кабинет и разбирали места поближе к учительскому.
На одной из стен этого класса (номер 26) висела большая пробковая доска, к которой прикреплялись фотографии и рисунки. Из года в год дети приносили своим преподавателям рисунки, чаще всего – разноцветные портреты их руководителей, и мы, эти самые Анны Николаевны, Нины Константиновны и Евгении Михайловичи, прикрепляли их на доски рядом с групповыми снимками с различных мероприятий и поездок. Малышам нравилось разглядывать фотографии и находить себя на них.
У кого-нибудь из группы обязательно не оказывалось гитары, и тогда я выдавал им инструмент из тех, что были в классе. Другие ученики не смеялись над такими детьми, а, напротив, по-доброму завидовали, что их одногруппник или одногруппница играли на «учительской» гитаре. А в той группе, где было пять человек, ребята договорились, что каждый раз «без гитары» будет кто-то другой, и их инструменты шли по кругу, чтобы все смогли в итоге поиграть на старенькой гитарке из классной комнаты. Это был самый шумный класс, что за дверями аудитории, что в ней, но каким-то чудесным образом они дружно шли вровень по успеваемости.
После каждого занятия они не торопились уходить, прося меня что-нибудь им сыграть. Они просили «всего разочек», но в итоге всегда получалось «всего три разочка» или даже «четыре разочка». Родители, ожидавшие своих детей в холле на первом этаже, привыкли к тому, что их дочери и сыновья стабильно задерживались на 10-15 минут.
«До свидания!» - кричали ребята, на прощание энергично махая руками, когда я выводил их на первый этаж к родителям. Я неловко махал им в ответ, почти не поднимая руки, и уходил обратно в класс, куда вскоре подтягивался на индивидуальный урок паренёк в звенящих цепочках, с ломающимся голосом, которого, правда, он ничуть не стеснялся и от души исполнял песни горячо любимых им «Короля и Шута» и Сплина.
Этот паренёк был странным исключением из правил: после окончания музыкальной школы он захотел продолжить брать у меня уроки. Не сказать, что он имел какой-то огромный талант, но играть и петь с душой точно умел. Чаще всего я просто сидел в стороне и слушал его исполнение, а потом мы недолго разбирали недочёты.
Но однажды он, не предупредив, не пришёл на занятие. Прождав его двадцать минут, я пошёл к директору, а оттуда мы уже набрали номер его матери.
Вешал трубку Сергей Дмитриевич в полной тишине.
Мальчика не стало час назад.
В тот вечер я не помнил, как добрался домой. А ещё через неделю Сергей Дмитриевич вызвал меня к себе в кабинет, где был посетитель – отец одного из тогда ещё шести малышей. На днях у этого мальчика прямо на занятии порвалась струна и рассекла ему ладонь. Медсестра оказала ему первую помощь, я сообщил матери об инциденте. Она примчалась через двадцать минут. За это время я успел выяснить у ребёнка, что гитару ему настроил отец. Вот только струна оказалась перетянута, что и привело к травме. Я попросил, чтобы отец больше не занимался настройкой инструмента, и сказал, что, когда она потребуется в следующий раз, сам проведу её. Женщина, стоя с опущенной головой, гладя сына по лохматой макушке, выслушала меня, кивнула и вместе с мальчиком вышла из школы.
А на следующий день к нам примчался его отец с требованием уволить меня. Когда я появился в кабинете директора, этот мужчина смерил меня уничижительным взглядом и предъявил обвинение в травмировании его сына.
Разборки длились недолго. Уже через несколько минут Сергей Дмитриевич устал слушать «бред сумасшедшего» и выставил родителя за дверь, посоветовав забрать мальчика из школы. Так в третьем классе осталось пять учеников.
И с того времени равнодушие постепенно начало подступать к моей душе и сковывать её. Я назвал это чувство «равнодушием», потому что не знал более точного определения для этого состояния.