— А эта бредятина откуда?
— Это стихи. Николая Гумилева. Расстрелянного, кстати, большевиками.
— Он был контрреволюционером.
— Возможно. Очень даже может быть… Но за что его сын провел двадцать пять лет в лагерях? За какую идею?
— Знаешь, тебе нужно писать романы. Тут тебе и любовь террориста, и расстрелянный поэт, и разбитое сердце… Послушай, котенок…
Впервые за весь разговор он назвал меня так. Как в той, уже почти прошлой жизни. Или он все-таки…
— Иди ко мне, котенок. Я виноват — должен был сообразить, что для твоей психики все это будет слишком сильной нагрузкой. Неужели ты думаешь, что я способен на подлость? Тем более по отношению к тебе?
Если я ещё была в состоянии парировать его колкости и грубости, то перед его нежностью я оказалась совершенно бессильной. Обаянию этого человека противостоять было невозможно. Особенно — когда его любишь.
— Да если бы я действительно хотел закончить наши с тобой отношения, я бы пришел и просто сказал: «Майя, прости, но больше мы встречаться не сможем. Я тебя не люблю». А я этого не говорил…
— Ты не говорил и о том, что любишь, — прошептала я, уткнувшись в его плечо и чувствуя, как все наши взаимные обиды и недоразумения становятся чем-то незначительным, если не бессмысленным. — Если бы ты хоть раз это сказал… Потом мог бы что угодно делать, как угодно не любить, я бы делам не поверила, потому что слово было, одно слово.
— Котенок, дело в том, что я должен скоро уехать, очень надолго. Только это…
— Тайна, я понимаю. Но почему ты не сказал?
— Я и сейчас не имею права это говорить. Но не могу по-другому убедить тебя, что никто никого не бросает. Обстоятельства… И лучше тебе какое-то время провести подальше отсюда. Без меня тебе здесь будет совсем плохо. Правда?
— Правда, — ответила я почти искренне и уже совсем честно добавила: — без тебя мне будет намного хуже, чем…
Я прикусила язык в последнюю долю секунды. Ибо сдуру чуть не ляпнула такое, чего он мне уж точно никогда в жизни не простил: «Без тебя мне будет ещё хуже, чем с тобой». А я уже примерно догадывалась, какой смысл будет вложен мужчиной в эту хотя и немного витиеватую, но достаточно точную фразу. Да что там догадывалась — точно знала.
Утром он уходил от меня почти спокойным, да и я за эту ночь изрядно повзрослела, если не сказать — поумнела. Во всяком случае у меня хватило присутствия духа, чтобы не делать из нашего прощания трагическую сцену. А поплакать я могла потом, после.
— Мы обязательно встретимся, котенок, обещаю тебе, — сказал он ласково уже у самой двери. — Если останусь жив, конечно. Не грусти, малыш, мы с тобой ещё внуков воспитывать будем.
— Своих? — с неподдельным интересом спросила я.
— Ну, не чужих же.
— Согласна. Только не затягивай процесс, а то у меня ведь и климакс, между прочим, может образоваться со временем. А до внуков было бы неплохо о детях подумать.
— Справимся. До свидания, зверушка моя. Писать не обещаю…
— Но ты приедешь меня проводить?
Он покачал головой и красноречиво пожал плечами. Все было ясно без слов. Яснее некуда…
— Я могу тебя попросить об одной вещи? — спросила я шепотом. — Напоследок.
— Попробуй, — улыбнулся он.
И бросил мимолетный взгляд на часы. Ну что ж… Но я все-таки предприняла героическую попытку надышаться перед смертью.
— Я хочу прочесть тебе одно стихотворение. Только одно.
— Твое?
— Нет. Для моих у нас уже нет времени. Когда-нибудь потом… Так — можно?
Он кивнул. И я прочитала вслух то, что занозой сидело у меня в голове весь последний час:
Владимир Николаевич ничего не сказал, когда я замолчала. Он просто приподнял мне подбородок и поцеловал. А потом решительно открыл дверь и шагнул за порог. И уже на лестнице, сказал, даже не оборачиваясь ко мне. Сказал куда-то в пространство:
— Я ведь люблю тебя… Как умею.
Не помню, что было потом. Но мечтать ли вместе, спать ли вместе, плакать — мне — теперь всегда предстояло только в одиночку.
Эпилог
Через полгода после визита в Москву Рональд Рейган оставил пост президента Соединенных Штатов Америки. Его эпоха закончилась: первый президент среди актеров и первый актер среди президентов ушел с политической сцены в историческое закулисье. Его роль была сыграна, а на сцене умирают только самые талантливые… Или — самые живучие лицедеи.