Вернувшись, выдриха принесла двух лягушек с ободранной кожей, пойманных в болотистом, поросшем тростником русле старой протоки. Она уронила их в гнездо и скользнула обратно в воду, не обращая внимания на писк детенышей. Тарка лизнул лягушку, и ему понравился ее вкус; он оскалил свои молочные зубы, не подпуская сестер, но сам есть лягушку не стал. Выдрята играли, рыча и катаясь, пока не вернулась мать; они тут же подбежали к ней. Выдра принесла угря и перекусывала его теперь на кусочки — от хвоста до парных плавников у головы. Тарка заглотал несколько кусков, потом облизал мордочки сестер, так вкусно они пахли, и вылизал свои лапки. Он мылся — впервые в жизни.
Новая пища сразу изменила характер выдрят. Они стали быстрыми и свирепыми. Часто их возня на берегу прекращалась лишь тогда, когда раздавался крик ночной птицы или далекий лай пастушьего пса. Они вздрагивали всякий раз, как вздрагивала мать. Они познали страх. Порой на закате, когда мать покидала дом и отправлялась охотиться вверх по течению, они выбегали из убежища и верещали, зазывая ее домой. Она возвращалась и прогоняла их обратно. Движения выдры утратили былую плавность; теперь, выходя с детенышами на луг, она то замирала в нерешительности на месте, то металась судорожно взад-вперед. Она часто становилась торчком и прислушивалась, повернув нос к деревне. Время от времени по Протоковому мосту к дому возле плотины проходили и проезжали люди, и стоило выдре услышать голоса, как она переставала охотиться и спускалась по реке, чтобы быть рядом с детьми. Человечьи голоса пугали ее, но на грохот поездов в долине и проносящиеся огни автомобилей на шоссе за железной дорогой выдра не обращала внимания; она привыкла к ним и знала, что они не причиняют вреда.
Раскрылись почки ясеня, так долго запертые в своей оболочке, напоминающей коровье копыто, выпустили зеленовато-коричневые побеги. Всю ночь напролет куковали кукушки. Среди зеленых сочных стеблей недотроги цыкали камышовые овсянки. Вскоре на юге низкого ночного неба загорится тускло-красный Антарес.
Однажды теплым вечером, когда вода в реке спала, выдриха подплыла к дубу и позвала детей и, хотя они были очень голодны, не забралась в убежище, а ожидала их с рыбой в пасти под деревом. Выдрята скулили, выглядывая из дупла и двигая головками из стороны в сторону; весь их вид говорил о том, что внизу страшно. Выдра перевернулась на спину, выпустила поблескивающую чешуей рыбу и тотчас снова схватила ее. Двое младших выдрят вернулись в истоптанное лапами гнездо, чтобы вылезти наружу через туннель у корней, но они слишком растолстели и не могли сквозь него протиснуться. Возможно, Тарка пошел бы вместе с ними, но уж очень ему хотелось рыбы. Он не сводил с нее глаз, нос вдыхал ее запах, рот наполнился слюной. Выдренок пищал, «гирркал», шипел, все было напрасно: рыба не приходила. Выдриха плавала, лежа на спине, и звала его в воду.
Тарка внимательно смотрел на мать. Ему хотелось рыбы, но он боялся расцепить лапы. Рыба не приближалась, поэтому он плюхнулся вниз, в черную, трепещущую звездами заводь. Его сжало в ужасных холодных объятиях, он ничего не видел, не мог вздохнуть, но все же пытался идти вперед; его душило, давило, у него грохотало в ушах, все его зовы о помощи оставались втуне. Наконец мать подплыла под него, Тарка прижался хвостом и лапками к ее спине, и выдриха вынесла его к полоске камней, окаймляющей островок, где на мелководье колыхались закрытые белые цветы и зубчатые листья водяного лютика. Тарка чихнул, отфыркнулся и стряхнул воду с мордочки; он увидел звезды у себя над головой, ощутил на голове материнский язык.
После того как Тарка съел рыбу, его захватила новизна обстановки. Он играл с рыбьим хвостом, когда услышал свист, который так часто доносился в убежище с реки, и увидел зверя с широкой, плоской головой и длинными торчащими усами, который уже однажды маячил над ним. Тарка зашипел, потом зарычал и побежал к матери. Ляскнул зубами на обнюхивающий его нос. Самец перевернулся на спину и тронул Тарку лапой, приглашая поиграть. Тарке тоже хотелось перекатиться на спину, но размеры незнакомца внушали ему благоговейный страх.
Часом позже все три выдренка благополучно наелись рыбой на камнях островка. Самке надоело заманивать остальных выдрят в воду, она вытащила их из дупла за шиворот и кинула в заводь.
Самая первая выдра, нырнувшая в воду, испытала, наверно, тот же страх, что испытал в ту ночь Тарка, Тысячи лет назад его предки были наземными животными; они охотились в лесах и по берегам рек, идя по следу зверьков и птиц, как все остальные члены семейства куньих. В долине Двух Рек это семейство насчитывало несколько родов. Самые крупные из них — барсуки — жили в норах, вырытых среди корней кустов и деревьев, и к воде подходили только напиться. С ними в родстве были горностаи, охотившиеся на кроликов и разорявшие птичьи гнезда, ласки, высасывавшие кровь у мышей, черные хорьки, так редко встречающиеся теперь в лесах, и куницы, настолько истребленные человеком, что в долине Двух Рек осталась лишь одна куница, нашедшая себе прибежище в самом глухом лесу, где никогда не ставили ловушек и не стреляли из ружей, где не вспугивали оленя и не травили лис. Она была очень стара, ее клыки стерлись до основания. Выдры знали пруды в Арлингтонском лесу и играли там днем, в то время как цапли мирно вышагивали по отмелям, и никто из них не боялся владелицы тех мест, нередко сидевшей на берегу и глядевшей на диких тварей, которых она считала младшими братьями людей.