— Хорошо. Но все-таки то, что ты сделал, для меня очень важно.
— Иногда бывает важно произвести хорошее впечатление, — произносит он хмуро, — на родителей.
Я киваю:
— С этим не поспоришь.
Но все же я не понимаю. Не понимаю, почему он это сделал. Я хочу сказать, ему-то что до того, что я врала матери о своем бойфренде? Это ведь целиком моя глупость, так ведь? Это не причина, чтоб полностью меняться и знакомиться с матерью девушки, которая вовсе и не твоя.
76
— Как там у тебя с работой? — спрашивает меня Фрэнк.
— Да никак, — отвечаю. — Но это ничего. Я на будущей неделе вплотную займусь поисками.
Он кивает головой.
— Ты обязательно найдешь работу.
— Конечно.
И тут он рассказывает мне еще кое-что о своем брате. И о больнице. О том, что случилось, когда он оттуда вышел.
— Я хотел напиться. До бесчувствия, — говорит он.
Я киваю и говорю:
— Я тебя понимаю, потому что и в самом деле понимаю. Когда умер папа, за один вечер весь мир переменился, и я это очень остро чувствовала. Тогда я просыпалась среди ночи, и мне хотелось кричать, чтобы не думать. Мне казалось, что я схожу с ума — жуткие образы, будто из фильмов ужасов, проносились в моей голове. И думаю, что и в самом деле я могла сойти с ума, если бы не мама — кому-то из нас надо было держать себя в руках.
— Знаешь, два дня спустя, после того как я вышел из больницы, я завернул в паб и оставался там до тех пор, пока меня не вышвырнули.
— О Боже.
— Да. Но домой я не пошел, — в его голосе послышалось что-то новое. Как будто он до сих пор никому об этом не рассказывал. — Я знал, что дома мне будет слишком тяжело. Поэтому я пошел искать другой паб, и единственным местом поблизости оказался этот клуб. Это один из этих местных клубов, где женщины выставляются, крутя своими грудями пятого размера и наигранно улыбаясь. И тут вваливаюсь я, упившееся ничтожество в дождевике. Но я на них плюю и иду к бару, и трачу черт-те сколько денег. Ко мне подходит парень. Наверное, лет восемнадцати, не старше. И говорит: «Чего ты, такой-растакой, не танцуешь?» Я ничего ему не ответил. Продолжаю пить. А он говорит: «Ты, ублюдок», и отходит, танцуя. Я не понимаю. В каком мире мы живем, если нельзя просто зайти в паб, если тебе этого хочется? — он улыбается, но его глаза полны печали.
— Люди боятся, что могут заразиться твоей безысходностью.
— Может быть, и так, — соглашается он. — Как бы то ни было, но с этого дня все и пошло. Лучшим моим состоянием было бесчувственное. По сути, единственным выходом, если уж честно.
Он продолжает говорить. И говорит, и говорит.
Я не против. Я рада, что нашелся человек, который может так честно и открыто говорить о том, что его мучает.
Вот мужчина, думаю я, которому нужна женщина, способная его полюбить. И сразу же за этой мыслью приходит другая. Еще более пугающая.
Я могла бы стать такой женщиной.
Которая полюбила бы его.
И, глядя в его полные силы, но нежные глаза, я понимаю, что это было бы совсем нетрудно.
77
Ребенок Элис — это самое красивое создание, которое я когда-либо в жизни видела.
По крайней мере, если не замечать запаха. И липких пузырей изо рта, которые растекаются у тебя по рукаву. И ора на пределе голосовых связок — каждый раз, когда я прикасаюсь к нему. И вида его загаженных подгузников, когда Элис их меняет.
— Ну, вот и все, — говорит она ему, хлопая в ладоши. — Какие мы молодцы.
Она зовет его Оскар, поэтому и мне лучше называть его этим именем, а не просто «он», так ведь? Но он еще в таком возрасте, когда даже имя кажется для него слишком большим.
Я никогда не видела Элис такой. Такой собранной, такой счастливой.
Я-то боялась, что все будет наоборот, что все это будет для нее слишком трудно.
— Кто это у нас такой красивенький, — воркует она и трется носом об Оскара, в полнейшем восторге лежащего на полу, — кто это у нас такой хорошенький мальчик?
С его рождения прошло два дня, но надо отдать Элис должное — управляется она с ним довольно ловко. Выглядит, правда, так, что вполне вписалась бы в «Ночь с ожившими мертвецами», и даже проходящие мимо зомби бросали бы на нее сочувственные взгляды. Но похоже, ее это ничуть не волнует. Похоже, ничто не может стереть с ее лица широкую улыбку материнского счастья.
Подгузник заменен, и она опять укладывает младенца на колени по-стариковски сморщенным личиком вверх и вынимает правую грудь.
— Давай, Оскар, — говорит Элис, — теперь твоя очередь.
В поисках соска Оскар тычется личиком в грудь с неукротимой решимостью самонаводящейся ракеты, реагирующей на тепло, и, обнаружив цель, начинает сосать. И как сосать!