Тут бай несколько оживился, но кинорежиссер Петька пришел почему-то один.
– Еле вырвался со съемок! – пояснил он и набросился на еду. Подзаправившись, обнаглел. – А почему ты, собственно, позвал меня? Я человек творческий, меня бабы не интересуют… Ну, хорошо… – задумался, поскольку закуски на столе еще были. – Попробую… администратору позвонить!
Цепочка дармоедов росла. На поникшего бая даже никто не смотрел. Администратор позвал художника, тот почему-то врача, но мужского пола. Цель нашей встречи затерялась в угаре. Было упоительно. Даже мой друг референт расслабился, зная, что я не подведу. Мозг мой работает всегда – вот кого надо было брать референтом! И хотя «референтов» вокруг стола было уже за дюжину – я верил в успех. И названивал снова. И вот! В самом дальнем конце стола, разглядеть который можно было только в бинокль, появилась – Она! Ели-пили не зря. Особенно я. Женщина была довольно надменная и неприятная, но уж какая есть… И нашему дорогому гостю, изнуренному мужским обществом, она глянулась!
Было вызвано семь такси – меньше никак! – и караван тронулся. Не могли же мы бросить гостя в самый важный момент? Войдя (разумеется, в нашем сопровождении) в номер люкс, бай удалился с дамой в спальню – и почти тут же до нас донесся звонкий звук пощечины, и возмущенная гостья, на прощанье обозвав нас, выскочила из номера. Бай так больше и не появился, видимо, прилег отдохнуть. А мы долго еще спорили о прекрасном…
Как мы пережили застой? Наш взлет, случившийся в шестидесятые, как-то иссяк, оставив лишь послевкусие, а в литературу грубо (на наш взгляд) вломились «почвенники», захватившие все. Нас, «исчадье городов» и даже гостиных, ненавидели и печатали редко: «А-а! Живы еще?» Все вдруг как-то… опростилось. Помню, блуждая одиноким и голодным по городу, я забрел в какой-то романтический парк. Скрипели голые деревья, кричали вороны. Одиночество, грусть, безнадежность. Впрочем, как это случается, конец оказался началом. Я рассмотрел старинное монастырское здание за деревьями и пошел туда. В этом грустном здании оказался городской комитет комсомола. После этого я часто брал там «путевку в жизнь», помогая им вести работу с творческой молодежью, то есть – со мной. И уезжал куда-нибудь в Лодейное Поле изучать жизнь, «вгрызаться в почву». Впрочем – вгрызался не глубоко, обычно я ставил штамп в местном райкоме ВЛКСМ и возвращался изучать жизнь в родном городе, тратя командировочные. Однажды, находясь как бы в Выборге, а на самом деле в Питере, я изучал жизнь слишком бурно, и командировочные кончились до срока. Что делать? Тут меня нет – уехал! Но все же пошел в горком.
– Так ты не в Выборге?! – удивился инструктор.
– Да. Я не в Выборге! – грустно сказал я. – Но хотел бы не быть еще и в Киришах.
– Что ты со мной делаешь! – вскричал он. – …Но это – в последний раз!
– Ну разумеется! – сказал я. В молодости я был человек скромный и более чем в двух местах одновременно не бывал.
6
– …Ка-ак стра-анно!
Допев жестокий романс, тесть меланхолично пробегает длинными пальцами по клавишам прощальной трелью, эффектно опускает ресницы… и засыпает!
Этим мгновенно пользуется теща и, сияя очками, умильно произносит:
– У нас сам Собинов этот романс пел. А Борис аккомпанировал. Было много гостей… Граф Телячий!
Мы с Нонной хохочем. Каждый раз этого графа зовут по-разному. Но Телячьего еще не было!
От нашего смеха Борис Николаевич резко просыпается:
– Вечно ты, Катя, выдумываешь! Никакого Собинова у нас и в помине не было!
Потом подмигивает нам: мол, сами понимаете, двинулась умом Екатерина Ивановна!
Этот Собинов, солист императорских театров, как призрак, преследует тестя. После революции его как сына лишенца не брали ни в один институт. Еще бы – отец был личным машинистом Николая II, царя возил, куда тот приказывал. И имел в Лигово каменный двухэтажный особняк, полный, по словам тещи, яиц Фаберже, подаренных императором к разным случаям… мало ли! Был в гостиной и рояль «Бехштейн», на котором юный красавец Борис, похожий на актера немого кино, аккомпанировал Собинову… Сколько сил Борис Николаевич положил, доказывая всем, что не было такого! Рядом не сидели! Кипит это в нем и сейчас! Хотя за Собинова уже не уволят. К тому же он на пенсии, правда, с почетными грамотами за стеклом. Теща с томным вздохом открывает альбом с коричневыми фотографиями на твердом картоне, с медалями данного фотомастера, полученными на разных выставках… медали внизу, на рамке. А в рамке – красавец Б. Н. (так мы с Нонной его называем) во фраке и манишке!