Я не всегда терпелив и сдержан. Глубокой ночью, дрожа от холода, я прибежал на пляж. Было темно. С грохотом обрушивались огромные волны. Бордовая полоска на горизонте обещала рассвет. Но что придавало пейзажу окончательный трагизм – на пляже не было топчанов – ни одного! – и мне никак не получалась их занять. Они были под навесом, высокой кипой, скованные цепью! Цепи не разорвать… но это смотря в каком состоянии! Я стал выдергивать из середины кипы топчан, и один выдернулся, за ним – другой. А вот с третьим пришлось повозиться. Волны обрушивались. Я рвал – и вырвал. Топчан шмякнулся на мокрый песок. И так будет с каждым!
Конечно, скажете вы, если бы я протянул Феке руку или подставил плечо, я мог бы его спасти. Но рук не оказалось свободных. Также и плеча. Ча-ча-ча.
9
В Москву-то я продолжал ездить. Уже, увы, без Фекиного руководства. Но оказалось – проще. Сегодня – «Юность» берем! И вот я увидел через дорогу сделанную из светящихся трубок эмблему любимой «Юности»: силуэт девочки среди листьев, один лист совпадает с силуэтом ее губ. Лишь дорогу перейти. Кудрявый синеглазый ровесник мой хохотал по телефону и, повесив трубку, еще похохатывал. Отличный момент.
– Ну? Принес? – он, еще сияя, повернулся ко мне.
– …Нет, – я решил, в виде исключения, сказать правду.
А если бы я сказал «принес» – то как бы выкручивался? Ответ мой, однако, понравился.
– Молодец! А то я был в ужасе – у нас как раз обед.
– Ну, видишь, какой я!
– Наш человек!
И мы пошли в ЦДЛ. Начинать надо с этого.
– Давай сядем вот к этим балбесам!
И балбесы оказались на пять баллов.
– Что-то мне у вас нравилось! – один ткнул в меня пальцем.
– Что?! – воскликнул я.
– Не помню! Но напишите для нас рассказ – и все прояснится.
– Согласен! А кто вы?
– Журнал «Плейбой!» – с усмешкой произнес он. – Испужалси?
– Нет… Но у вас, наверное, – насилие, секс? Впрочем – можно и… – тут я заткнулся.
Он как-то лениво задумался, потом зевнул и покачал головой.
– Не-а! Честно говоря, секс уже нам надоел, как фрезеровщику стружка… Напиши что-нибудь позанимательнее, про обычную жизнь.
До отъезда чего я только не пробовал – не получался рассказ! Все! Финиш! Куда уж для «Плейбоя» тебе писать! Разве что для журнала «Огородник»! И то – огородники граблями забьют… Грустный, я шел по платформе. И вдруг – колоссальную догнал девушку! Она шла типичной раздолбанной походкой манекенщицы, закидывая одну ногу за другую. О! Тормознули вместе с ней: вагон третий! Вот это да! «Девятнадцатое», – буркнул проводник, разглядев ее билетик и даже не взглянув на нее. Схватившись одной рукой за поручень, она гибко втянулась внутрь и – тут не было никаких сомнений – обернулась и улыбнулась! Сунув свой билет проводнику, я устремился за ней… Забыл, что буркнул этот толстяк, запихивая мой билет в кармашек своей сумы, – …двадцать первое? В одном с ней купе? Не может быть! Я поравнялся с дверью, возле которой темнели в рамке цифры «19–22», затаив дыхание заглянул в щель. Изогнувшись, разметав длинные волосы по плечам, она устанавливала свой крохотный рюкзачок на верхнюю полку, а на нижней, обалдело уставясь куда-то в район впалого ее живота, на двадцать первом месте, сидел лысый лопоухий интеллигент, безвольно что-то лопоча, вроде «…пожалуйста… разумеется». Господи! Как же мне не везет! Лопоухому счастье. Будет лопотать вместо того, чтобы сразу, энергично, «под микитки»! Иди… твой номер тридцать первый. Ну – ясное дело – последняя дверь возле туалета. Дверь с глухим визгом отъехала… О, вот это твой вариант! Худой, как палка, военный в чине капитана, лишь злобно глянувший в ответ на мое вежливое приветствие, прильнувшая к нему сдобная жена с гладкой прической, грустно кивнувшая мне в ответ. Весь проход занят громадным чемоданом, обвязанным веревками.
– Извините, это ваш чемодан?
Взгляд капитана был яростно устремлен куда-то вдаль – слов моих он явно не слышал. Жена кивнула наверх.
– А вам что, мешает? – свесился злобный старичок. Я криво уселся. С трудом задвинул дверь, глядел в тусклое зеркало, идиотски подмигивая сам себе. Ничего! Стянул с верхней полки скатанный матрац, шерстяное одеяло, стреляющее в полутьме зарницами. Расстелил… Ничего! Как говорила моя бабушка, Христос терпел и нам велел! Ничего. Будет другая манекенщица… в другой жизни… Ничего!
Я потянулся к ночнику.
– Не включать! – вдруг рявкнул военный. Словно от тока, я отдернул руку.
– Извините, – испуганно глядя на мужа, пробормотала жена.
Ну и соседушки! Пружины между вагонами заскрипели, рябые прямоугольники света, вытягиваясь, поползли по купе. Поехали. Я крутился так и сяк, пытаясь пристроить ноги… ложиться вроде пока что невежливо, раз напротив не спят. Буду тащить свой крест.