Я пишу эти строки уже вечером. Вспыхивают в полутьме искры электросварки. Ставят на железных опорах забор вместо сгнившего и упавшего. Днем молодые ребята покрасили длинными кистями будку, и она засияла. Нашелся еще один добрый человек, на свои средства восстанавливающий «царство Ахматовой» ко дню ее рождения 23 июня, и здесь состоится ахматовский праздник, который организует тот же Александр Жуков, московский ученый и меценат, с нашим участием – и сюда приедут гости из всех городов и из-за многих границ. Когда хоронили Ахматову, Тарковский над ее гробом сказал: «Умерла Ахматова – и кончилась эпоха!» Бродский вспоминает, что хотелось сказать: «Нет! Не кончилась!» То же хотелось бы думать и нам.
В Доме на Шпалерной, бывшем дворце Шереметевых (а теперь уже и бывшем Доме писателей), светился в витраже шереметевский герб. Под щитом – лента с надписью по-латыни, которая переводится – «Бог хранит все». Ахматова вспоминала об этом… Но Дома писателей он не сохранил.
Неужели и сюда придут «люди с нужными бумагами» и закроют это царство на фиг ради соток сладкой комаровской земли? Или – Ахматова не позволит?
В наступившей уже темноте заплясал костер. Рабочие греются? Ахматова так любила костры!
На кладбище ее везли из города по шоссе, не заехав в будку. Все было в сугробах. Но после похорон самые близкие собрались в будке, зажгли свечи. Пытались в ее память разжечь перед окнами, прямо среди сугробов, костер…
Раздался вдруг стук в окно. Стоял Вячеслав, могучий бригадир ремонтников.
– Мы глядим – вы все еще работаете. Похоже – нам тут тоже еще долго… Мы тут сварили уху… Давайте кастрюльку.
И я вдруг решил, что «царство» устоит – раз люди работают.
Я везде рассказывал про обитателей наших домиков только хорошее. На природе, в литературном месте, люди становились лучше. Когда ты лучше сам – лучше и тексты!
Но недавно мы чистили наш колодец. Вытащили упущенные в колодец ведра разных эпох. Одно из них, совсем ржавое, почти мягкое, мог упустить и Бродский, вызвав гнев Ахматовой. Решили выстроить для этого сосуда павильон и гордо показывать посетителям.
Еще один экспонат – обросшая, тоже непонятной эпохи, банка дихлофоса, смертельного яда! Как ни крути – а кто-то его бросил в колодец вполне сознательно! Выходит, не все обстояло так идиллически в нашей жизни, как мне хотелось бы… Травили нас дихлофосом! Но мы выжили… Кроме тех, разумеется, кто умер.
Порой я побаиваюсь. Повод есть. Живу в квартире Одоевцевой, летом – на даче Ахматовой… Вдруг появится Николай Гумилев с карабином, с которым охотился на слонов, и рявкнет: «Отстань от моих баб!»
Коктебель! Каким счастьем было выйти после завтрака с маской и трубкой, и плюхнуться в лазурную воду, и плыть, глядя в пучину, в которой играли узкие солнечные лучи. Поднимешь из воды голову: впереди могучая глыба Кара-Дага, напоминающая, по мнению некоторых, бородатую голову Волошина, первого писателя, поселившегося тут.
И вот уже плывешь вдоль подводных скал, от волн раскачиваются на них длинные багровые водоросли. Сам камень, точно как подсолнух семечками, утыкан приросшими к нему мидиями, похожими на сложенные ладошки. На обратном пути можно их собрать и сварить… Блаженство!
Сердоликовая бухта, сверкающая сердоликами. Первая Сердоликовая бухта, вторая! Высочайшая, устремленная к синему небу, как труба, Разбойничья бухта. И вот, наконец, цель, которой достигает не каждый, – пустынная Львиная бухта, белый распластанный камень – лев, нависший над морем. Оставляя мокрые отпечатки ног, со стоном счастья ложишься дрожащей грудью на горячую его спину, распластываешься.