Я скромно развел руками:
– Удача!
На самом деле «удача» – это мы.
И уже выходя от него с договором, подумал: «А если бы я был в отдалении?» И от страха даже вспотел!
А с Сашей Кабаковым мы дружили до самого конца, и главное, что ценили друг в друге, как утонченные знатоки, – элегантность. Увидевшись после разлуки, сразу оценивали «прикид».
– О! Правильная кепочка!
– Из секонда! – скромно говорил я.
– Только меня не пытайся обмануть! – восклицал Саша.
– Ну ладно. Из Лондона.
– Вот это другой разговор!
12
Первым европейским городом, поразившим меня красотой, был Будапешт, роскошно раскинувшийся по берегам Дуная.
Ласло, переводчик моих книг, говорил по-русски своеобразно, но очень точно.
При встрече мы обнялись, дружески стукнулись лбами, и он озвучил то, что увидел:
– Большой писатель! Огромная морда!
Лондон был в 1976-м. И тоже обрадовал тем, что потом стало проклятьем Европы, – пестротой населения, яркостью одежд! Словно я прилетел на юг…
В Париж я проложил тропку заранее – вроде случайно. Но хорошую случайность надо заслужить! Однажды я, еще совсем молодой, шел из дома по улице Маяковского (не ведущей, как вы знаете, к Эйфелевой башне) мимо родильного дома имени Снегирева, стремясь на Невский, и вдруг мы столкнулись с прелестной молодой женщиной. Она, что было видно по ее животу, шла рожать, но держала перед глазами мою самую первую книгу «Южнее, чем прежде» – поэтому и не заметила меня. Но, опустив книгу, заметила.
– Вот это да! – произнесла она. – Я потрясена! И главное – еще бы секунда, и я свернула в приемный покой! И вдруг – вы!
– Нет, это я потрясен! Прелестная женщина идет рожать с моей книгой в руке. Что может быть лучше для меня. И для вас, я надеюсь. Я имею в виду… вас обоих! – я сделал жест рукой, но перекрестить не решился, а то получаюсь какой-то «крестный». В планы не входило… Но кое-что вышло! Через много лет.
На Парижской книжной ярмарке перед моим выступлением я осматривал зал. Переводчица не пришла! Все ли в зале понимают по-русски? По глазам вижу – да. Как правило, только наши и ходят на встречи с нами. Свои! Кроме, пожалуй, одной, в первом ряду. Типичная француженка! Чем тогда француженки отличались от наших? Как ни странно – скромностью и внешней неприхотливостью. Серое, какое-то бесформенное пальто, совсем простые очки, скромные туфли. Любая уважающая себя русская, да еще в Париже, оденется шикарно. А эта точно – француженка. Как же я покорю ее?
И я начал. Уж знаю, что наплести! Ну просто не жизнь – фейерверк! Угас, наконец… И она – первая подошла ко мне!
– Вы, наверное, меня не помните…
– Я, вообще, все помню.
– Встреча у родильного дома…
– Вы?!
Не зря судьба подает нам счастливые знаки!.. Главное – не растерять их! И я – не растерял. И нашел продолжение, и где – в Париже!
– И мой сын вас любит! Гордо рассказывает, что встречался с вами – правда, будучи в животе!
– Где он?
– На работе! Но жаждет вас видеть! Он и вырос под вашим влиянием.
Ура! Наши в Париже!
И уже тот мальчик, которого я еще в утробе благословил, везет меня по Парижу! И потом я останавливаюсь у нее, в колоритнейшем районе Парижа…
Париж всегда был в нашем сознании городом счастья – и при встрече эту репутацию подтверждал. Роскошью, сиянием улиц, элегантностью и приветливостью прохожих он поразил меня в первый раз в восьмидесятые годы – особенно потому, что у нас тогда было неприветливо и хмуро. Советских туристов возили на красивых автобусах, Париж был городом уютных отелей, великолепной кухни и гениальной живописи. А каким же еще ему быть?!
Он все больше становился любимым городом – особенно когда приютил многих наших подпольных художников, бывших изгоев, с которыми мы у нас пили портвейн в мрачных подвалах. Париж поселил их в красивых мастерских, оборудованных на месте прежнего рынка – «чрева Парижа», накормил их, напоил, прославил, – теперь мы, приезжая к ним в гости, отмечали в престижнейших галереях открытие их выставок, чокаясь шампанским «Клико» и закусывая устрицами. Победа! Мы стали гражданами вольного мира! И он признал нас – читал наши книги, покупал картины и был нами любим. Помню, как я, счастливый, пьяный и молодой, шел по Елисейским Полям!
Однажды Марамзин, втянувший меня в литературу и теперь оказавшийся в Париже, пригласил меня на воскресенье в баню с нашими русскими художниками, живущими в Париже, – Олегом Целковым и другими. Я сперва согласился, но потом отказался. Потрачу день на созерцание голых мужиков – когда передо мной Париж! Теперь жалею… Была бы и про них глава. А может, и книга! Когда я через три дня позвонил Марамзину, его новая жена, мне не знакомая, сказала злобновато: «Всё еще моются!» Глава бы точно была!