В прихожей «стреляла» печь. Стол, правда, не струган. Творческая мастерская! – как обронил он. Что же он тут творит? Белая пыль и пересохшие (даже в горле запершило) изваяния, и в их числе – волнующие женские. Ого! Я глянул на появившуюся Нельку… Она! Так вот кто хозяйка. Увековечена уже. А Фека, как всегда, «на понтах». Или он уже скульптор? На вид – почтенный деятель искусств. Хорошо смотрится на фоне глиняных Дзержинских, Кибальчичей, Джугашвили.
– Лауреат государственных премий? – оглядевшись, спросил Феку.
– Академик! – гордо Фека произнес.
– Покойный, – мрачно уточнила хозяйка.
Фека поправил седую прядь.
– Между прочим, мы с кладбища, – надменно произнес.
– Оно и видно, – усмехнулась Нелька.
Никакого почтения к лже-академику. Впрочем, поставила грибки. Серебряные рюмки. Интеллигентный старинный дом… каких у настоящих интеллигентов почему-то не бывает никогда.
– Ну… за Алевтину Васильевну! – Фека поднял-таки первый тост.
Царил! У мамы моей на поминках! Но почему-то я был благодарен ему.
Мой сладкий сон был прерван их ссорой.
– Расселся тут… академик! Кукла ты!
– Михеич меня больше уважал. Ураганили.
– И как-то раз ты «позабыл» меня здесь. Теперь я – хозяйка, вдова. А ты… – она дрожала от ярости.
Знакомая ситуация!
– Стоп! – я встал между ними. Что-то кольнуло в сердце… Кольцо! Хотел маме его надеть как прощальный подарок. Но потом – постеснялся. Все-таки краденое! Мама бы не одобрила. Вытащил его.
– …Узнаете?
– Оно… – залопотал «академик» наш. – Точно – оно! Ты, что ли, и есть тот фраер… что из ломбарда его выкупил? И меня спас?
– Я.
– Ну… сильно! – Фека впервые зауважал. – И что? – он не хотел уже его из рук выпускать.
– Поскольку настоящий святой – я… Венчаю вас! Будьте счастливы! – произнес я.
И тут – знаменитейший Фекин финт ушами.
– Ну, нельзя же так… Надо же заявление написать. Потом ждать. Проверить, так сказать, чувства.
Но, поймав Нелькин взгляд, он забормотал:
– Да чё… Нам ли думать, красивым парням? Идет!
Недоучел я Нелькин характер! Вырвала у Феки кольцо. Повертела.
– Подделка! Рябой никогда ничего хорошего не продавал, – и вернула кольцо мне.
Разруха? Провал? Но для чего я тогда живу? Должен же сделать что-то? Я поднял кольцо вверх.
– Было – фальшивое. Но теперь, благодаря прожитой нами жизни и перенесенным страданиям, стало святым. На, Фека! И Неле на палец надень.
Его пальцы дрожали. А ее – нет.
– Горько-о! – завопил я.
И они жарко целовались, и вдруг Нелька обхватила меня рукой за шею и притянула к ним.
А я, оставив молодоженов, ночевал в прихожей черного хода, перед открытой печкой, шуруя кочергой, поддерживая пламя любви… Всеобщей!
Как сделать жизнь длиннее? С концом ее не ясно пока. Но можно сдвинуть начало! Нырнуть в забытые времена и чувства и погружаться все глубже – и за началом твоего сознания, к которому ты привык, откроется другое, более раннее. И можно идти и дальше, в изначальную тьму, и там будут вспышки-озарения, признаки жизни. Самое глубокое и волнующее – там! И твоя жизнь оказывается почти бесконечной – в ту сторону, забытую!
Я не знал еще никаких слов, а тем паче таких, как «тайна», «глубина», но уже чувствовал это, лежа пятикилограммовым кулечком в плетенной из прутьев коляске и глядя вверх, в бездну, в темноту. С ужасом, который потом как-то стерся, я чувствовал тогда, что эти чуть видные, слабо мерцающие звездочки и есть самое близкое, что находится в этом направлении, и никакой там опоры больше нет! Это я знал. Помню скрип, холод, вкусное мое дыхание с облачком пара, белые холмики. Зима. Неужели – первая в моей жизни? Помню скрипучий проезд вдоль дома с освещенными окнами, и уже – готовность к тому, что сейчас стена дома оборвется и наступит бескрайняя тьма. И откуда-то ощущение характера: погляжу – и не испугаюсь! Видал уже! Когда? Где-то там, в бесконечности, в которой ты существовал всегда. И этого чувства нельзя терять – иначе жизнь твоя окажется до обидного короткой.
И все сладкие телесные ощущения, которые потом мучают и услаждают нас, уже знакомы откуда-то. Есть уже и предощущение запретной сладости, та перехватывающая дыхание волна, которая несет тебя, переворачивая и крутя, по всей жизни – и лучшей волны нет. И все это уже есть в тебе – из других пространств, уходящих в бесконечность.
Я сижу в ванночке, в комнате у печки, и на фоне гаснущего окна темнеет большими листьями кривой фикус, и несколько темных человеческих фигур. Судя по тому, что я не чувствую никакого волнения, а лишь покой и уют, фигуры эти теплые, мягкие, ласковые, уже знакомые мне и дарящие удовольствие. Помню мутно-серую мыльную воду в серой звездчатой цинковой ванночке и тревожное ощущение остывания воды, ухода блаженства. Отчаяние – я не могу даже самым близким людям объяснить это: не могу еще говорить! И – помню ликование: мир внимателен и добр, меня любят в этом мире! Бултыхание струи кипятка, пар на окнах, грубовато-ласковое движение распаренной руки, сдвигающей мое слабое тельце в сторону от струи. Но я и сам весело двигаюсь туда-сюда, чтобы поймать горячую струю через подушку воды, найти точку, где обжигает, но еще можно терпеть – и именно там блаженство. И не начнешь ловить его тогда – не поймаешь и после.