И вот начинает светать. Еле-еле. Волнуюсь… Рано? Второй уже раз их пеку. Пора! – что-то толкает меня. Спустить с кровати босые ноги, встать на колени на железный лист перед печкой. И бесшумно выставить на железо их. Обтрогал все… Быстро соображай, пока не застыли. У этого синего вздулся и размягчился бок – можно вытянуть нос, выколоть бабушкиной шпилькой точки-глаза. «Сторож!» – быстро называю его. Ставлю. А зеленый – сам просится, чтобы его крутили, закручивали, пока не застыл… Елка. А коричневый уже почти затвердел, можно вытянуть лишь горлышко, насколько успеешь, и поставить на бок… Бегемот. Откидываюсь. Вытираю пот. Выстраиваю мои первые творения в жизни на подоконник, любуюсь ими, просвеченными лучами восхода.
Мгновение! И скрипит пол. Мама встает. Сгребаю их с подоконника и – под кровать. «Ты чего под кроватью?» – «Чулок потерял!» – «А чего не спишь?»
Да какой уж тут сон! Разноцветные пузырьки в глазах!
Когда мы уезжали из Казани, я на рассвете простился с ними. И задвинул их под кровать. Навсегда?
Помню, как в Ленинграде уже мы жили летом над обрывом реки Славянки, возле Павловска. Мама работала на плодово-ягодной селекционной станции, у нее был выведен красивейший сорт: черная смородина под названием «Нарядная», с огромными кистями ягод. Но мама приносила не только ее, но и нежную малину, которую невозможно было пальцами брать, только ложечкой, и спелую вишню, сочащуюся. Когда мы, под взглядом счастливой мамы, весело соревнуясь, быстро съедали все, на клетчатых коробках, сплетенных из лыка, оставались отпечатки ягод.
Покинув молодых еще до рассвета, я ехал на брякающем троллейбусе через Неву. В начале Невского автобус остановился, от дома недалеко. Шел мимо «Палаццо Медичи» (точная копия) – бывший банк… Много чего было тут, теперь – отель. Огромные полукруглые окна, еще темные. И вдруг – сиянье! Над стильным баром, на длинных ниточках сияют мятые мои пузырьки! Вон зеленая елка, бордово-коричневый бегемот, синий сторож. Лишь жалкие копии, разумеется. Но я счастлив. Вот – результат. Жизнь прошла. Но не мимо!
И вот я дома. Спать уже ни к чему. Светает. Все тает.
14
Прошло еще двадцать лет. Кто-то сверлит мне голову! И я знаю – кто. Непрекращающийся евроремонт наверху. Но интеллигентно сверлит… делает паузы. Минуту. А то и две. Культурнейший человек сверлит!
Пора и нам за свое. Сначала – водные процедуры. Замена памперсов. К счастью – не мне. К несчастью – ей. Потом чай. Светский разговор.
– Тебе, Нонна, вообще уже нельзя пить. Особенно – чай. И есть. Ты уже не контролируешь себя!
– Ну, и не корми! – подняла гордый свой профиль.
– На памперсах разоримся!
– А что это? – холодно поинтересовалась.
– Это то, что ежеутренне меняю на тебе… не с лучшими ощущениями. И в чем ты сейчас.
– Спасибо, Венчик! – кротко произносит она…
И всё? Полное счастье? Можно, конечно, расстроить ее, а потом успокаивать. Зачем? Как говорил друг мой, алкаш, вне зависимости от того, что он видел, открывая глаза: «С добрым утром, дорогие товарищи!»
И спокойно, без эмоций, диктую план:
– Значит, так. Кроме завтрака – ничего не едим. И не пьем. Особенно вечером.
– Хорошо, – соглашается она. – Но ты, Веча, ешь, ешь… А я не буду!
Кивает головкой-огуречиком, уже почти без волос.
Что я, жлоб – есть один? Но – хочется. А она, терпеливо держится и не жалуется. Вот молодец. И мне становится ее жалко. И немножко себя.
– А давай – нажремся! В хорошем смысле этого слова! – вдруг говорю я.
Будем счастливы! Хоть недолго. И будь что будет – потом. Со всеми вытекающими последствиями. Но убирать уже легче: сам виноват!
Сходил к профессору Фельдману, посоветоваться по этому вопросу, а он вдруг обрадовал:
– Поздравляю вас! Вы имеете все самое лучшее, что только можете иметь в вашем возрасте!
Вдохновил. Всю жизнь я стремился к лучшему и вот, уже почти на финише, – достиг.
Ну, что? Новый ослепительный день?
За продуктами я хожу сам. Передвигаться – полезно. Зато вижу вполне конкретно, как постепенно разрушается жизнь. По крайней мере – моя. Исчезает ценное! Моя любимая кожаная сумка, с которой я блистал по странам и континентам, стала потертой кошелкой, и отскочил бегунок с молнии, и сумка распахнута. Жизнь нараспашку! И при этом – пуста.
К другу Ашоту пришел. Он тоже поизносился за десятилетия, бывший жгучий красавец. Но – как король в своем королевстве на троне сидел. Завидую ему. Протянул свою властную руку: