Как будто она держала в руках не тетрадь.
А — себя.
Ту, что давно исчезла.
Ту, что была похоронена под «надо», «должна», «всё нормально».
Она села на пол.
Прислонилась к шкафу.
Открыла первую страницу.
Первая запись. 12 марта. 16 лет.
«Сегодня нарисовала закат за окном. Мама сказала: “опять эти каракули? лучше бы уроки делала”. Я спрятала рисунок под матрас. Но внутри — горит. Я хочу рисовать ВСЁ. Небо. Дождь. Лица. Слёзы. Мечты. Я хочу, чтобы мои руки говорили то, что я боюсь сказать вслух.
Мечтаю: уехать в Париж. Не как туристка. А как художница. С холстом. С красками. С ветром в волосах.
Боюсь: что никогда не решусь.
Люблю: Лену. Она единственная, кто смотрит на мои рисунки и говорит: “это — ты”.
Ненавижу: когда говорят “будь реалисткой”.
Я — не хочу быть реалисткой. Я хочу быть — собой.
Даже если это — ненормально.»
Алиса провела пальцем по строчкам.
По неровным буквам.
По пятнам от слёз.
По следам карандаша, которым она когда-то рисовала поля.
«Я хотела быть художницей…
Я хотела уехать в Париж…
Я хотела, чтобы мои руки говорили…
…
Кто украл эту девочку?»
Следующая запись. 2 апреля.
«Сегодня сказала маме, что не хочу идти на кружок бухгалтерии. Хочу — в художку. Она смеялась. Потом — кричала. Потом — плакала: “ты меня подводишь! я столько в тебя вложила!”. Я молчала. Потом сказала: “хорошо, пойду”.
Внутри — всё разрывается.
Я предала себя.
Но мама улыбнулась.
И я подумала: “может, это и есть любовь? когда ты страдаешь, а другой — счастлив?”
Лена сказала: “это не любовь. Это — обмен. Ты продаёшь себя за её улыбку”.
Я заплакала. Потому что поняла — она права.
Но что делать?
Если я не “хорошая дочь” — кто я?»
Алиса закрыла глаза.
В горле — ком.
На щеках — слёзы.
Не горячие.
Не громкие.
А — тихие.
Как будто 16-летняя Алиса плакала сейчас.
Через 18 лет.
Через боль.
Через забвение.
«Я продала себя…
За улыбку.
За “я горжусь”.
За “ты — хорошая”.
…
И потеряла себя.
Кто украл эту девочку?
Я сама.
Ради “любви”.
Ради “одобрения”.
Ради “нормальности”.»
Запись от 15 мая.
«Целовала его за школой. Первый раз. Сердце выпрыгивало из груди. Он сказал: “ты странная, но мне нравится”. Я улыбнулась. Потому что “странная” — это комплимент. Это значит — не как все.
Мечтаю: поцеловать человека, который скажет: “я люблю тебя — такой, какая ты есть”.
Боюсь: что такого не бывает.
Рисовала нас вдвоём. На облаке. С крыльями. Мама увидела — вырвала лист. Сказала: “фантазёрка. В жизни так не бывает”.
Я не ответила.
Но внутри — поклялась: “будет. По-моему”.»
Алиса сжала тетрадь.
Прижала к груди.
Как будто могла обнять ту девочку.
Утешить.
Спасти.
Вернуть.
«Я верила в любовь…
Я верила в крылья…
Я верила, что “странная” — это красиво…
…
Кто украл эту девочку?
Мир.
Мама.
Школа.
Общество.
“Реальность”.
Но больше всех — я.
Потому что перестала верить.
Потому что стала “нормальной”.
Потому что выбрала “безопасность”.
Потому что забыла — кто я.»
Запись от 3 сентября.
«Поступила в экономический. Не хотела. Но мама сказала: “художники — нищие. Ты хочешь жить впроголодь?”. Я сказала: “нет”. Потому что испугалась.
Сегодня на вступительной церемонии смотрела на других — они сияли. А я — нет.
Я — как тень.
Вечером нарисовала себя в чёрном платье. Без лица. Без рук. Без ног. Только — пустота.
Подписала: “кто я?”.
Лена сказала: “ты — художница. Даже если не рисуешь. Даже если боишься. Даже если молчишь. Ты — всё равно художница”.
Я заплакала. Потому что хотела ей верить.
Но не могла.
Потому что выбрала “правильный” путь.
А “правильный” путь — не оставляет места для души.»
Алиса открыла глаза.
Смотрела в потолок.
Слёзы — всё лились.
Но теперь — не от боли.
А от… встречи.
«Я была художницей…
Я была мечтательницей…
Я была живой…
…
И я — всё ещё здесь.
Под слоями “я должна”.
Под масками “я в порядке”.
Под пеплом “я взрослая”.
…
Я — всё ещё здесь.
И я хочу — вернуться.»
Последняя запись. 30 декабря.
«Сегодня последний день в этом году. Последний день — как “я”.
Завтра — университет. Завтра — “взрослая жизнь”. Завтра — “надо быть серьёзной”.
Я написала письмо себе — в будущее.