Спрятала в этой тетради.
Пусть лежит.
Может, когда-нибудь — найду.
И вспомню.
Кто я.
Дорогая Я,
Если ты читаешь это — значит, ты забыла.
Забыла, как рисовать.
Забыла, как мечтать.
Забыла, как целовать без страха.
Забыла, как говорить “нет”.
Забыла, как быть странной.
Забыла, как быть — собой.
Но ты — всё ещё здесь.
Где-то глубоко.
За страхами.
За “надо”.
За “всё нормально”.
Найди себя.
Пожалуйста.
Верни себе крылья.
Верни себе краски.
Верни себе мечты.
Ты — не обязана быть “правильной”.
Ты — обязана быть — живой.
Я верю в тебя.
Даже если ты — не веришь в себя.
Целую.
Твоя 16-летняя Алиса.
P.S. Ты всё ещё хочешь в Париж?»
Алиса не плакала.
Она — рыдала.
Громко. Без стеснения. Без маски.
Как будто 16-летняя девочка внутри наконец-то вырвалась наружу.
Как будто она кричала: «Я здесь! Я жива! Не забывай меня!»
Она сжимала тетрадь.
Целовала страницы.
Шептала: «Прости… прости… я забыла… но я — помню… я — вспоминаю… я — возвращаюсь…»
Ночь. Стол. Лампа. Краски.
Она не спала.
Не могла.
Достала из чемодана — краски. Кисти. Холст.
(Купила в аэропорту. Импульсивно. Как будто кто-то внутри сказал: «возьми».)
Раскрыла тетрадь.
Перечитала письмо.
Потом — начала рисовать.
Не идеально.
Не красиво.
Не «как у Лены».
А — как она.
Как 16-летняя Алиса.
Как 34-летняя Алиса.
Как — она.
Рисовала себя.
С крыльями.
С красками в руках.
С Парижем на заднем фоне.
С улыбкой — не для кого-то.
А — для себя.
Подписала в углу:
«Я вернулась.
Прости, что заставила ждать.
Больше — не уйду.
Люблю. Алиса. 34 года.»
Глава 14. «Разговор, после которого всё изменилось»
Она не хотела обвинять.
Не хотела ранить.
Не хотела «победить».
Она просто… хотела понять.
Потому что если она — копия мамы,
если она — повторяет её сценарий,
если она — живёт её страхами…
то, может быть, мама — тоже жертва?
Не злодейка.
Не тиранка.
А — запертая в той же клетке женщина.
Только — с другими шрамами.
Воскресенье. Дом родителей. Обед — отменён. Только чай. Только они две.
Мама сидела за кухонным столом — в том же фартуке, с теми же сухими руками, с тем же пучком на затылке.
Но сегодня — Алиса не видела в ней «железную леди».
Она видела — усталую женщину.
С потухшими глазами.
С опущенными плечами.
С жизнью, прожитой… для других.
— Мам… — начала Алиса, наливая чай. — Я хочу поговорить. Не как дочь. Не как «надо исправить». А… как женщина с женщиной.
— О чём? — мама напряглась. — О детях? О муже?
— Нет. О тебе.
— Обо мне? — мама усмехнулась. — Что обо мне говорить? Я — мать. Жена. Бабушка будущая. Всё.
— Нет. Ты — женщина.
— Это… одно и то же.
— Нет. Женщина — это… ты. До ролей. До обязанностей. До “надо”.
— Я не понимаю, о чём ты.
— Тогда я спрошу проще.
Алиса посмотрела ей прямо в глаза.
— Ты когда-нибудь хотела… для себя?
Мама замерла.
Чашка застыла в воздухе.
Глаза — расширились.
Как будто её ударили.
Не по лицу.
А — по душе.
— Что? — прошептала она.
— Ты слышала. Ты когда-нибудь хотела что-то — не для папы, не для меня, не для семьи… а для себя?
— …
— Мам?
— Я… не помню.
— Попробуй вспомнить.
— Зачем?
— Потому что я — твоя дочь. И я повторяю твой путь. И я хочу понять — почему?
— Потому что так надо!
— Нет. Потому что тебя так научили. Кто?
— …Моя мама.
— И что она говорила?
— Что женщина должна быть сильной. Терпеть. Жертвовать. Не ныть. Не просить. Не хотеть.
— А ты? Ты хотела?
— …Да.
— Чего?
— …Петь.
— Что?
— Я… хотела петь. В хоре. Потом — на сцене. У меня был красивый голос. Учительница говорила: “у тебя — дар”.
— И?
— Мама сказала: “пение — для лёгких женщин. Ты будешь бухгалтером. Это — надёжно”.
— Ты согласилась?
— Да.
— Почему?
— Потому что… я хотела, чтобы она гордилась.
— А она?
— …Нет. Она всегда говорила: “могла бы лучше”.
— И ты… продолжала?
— Всю жизнь. Работала. Варила супы. Шила платья. Вела бухгалтерию. Терпела отца. Молчала. Улыбалась. Говорила: “я счастлива”.
— А была?
— …Нет.