Ту, которую он называл «слишком вычурной».
Налила кофе.
Чёрный. Горячий. Без сахара.
(Он всегда говорил: «добавь молока, а то сердце не выдержит».)
Она сделала глоток.
Медленно.
Смакуя.
Не думая: «ему не нравится такой крепкий».
Не добавляя: «чтобы ему было комфортнее».
Не спрашивая: «а ты?»
Просто — пила.
Для себя.
Как хочет.
Как любит.
Как — ей вкусно.
И вдруг — заплакала.
Тихо.
Горячо.
Без стыда.
Потому что это был — первый глоток свободы.
Первый глоток — себя.
Первый глоток — жизни без “а ты?”.
День второй. Вечер.
Она сидела на полу.
В гостиной.
Среди коробок.
Она ещё не распаковала чемодан.
Не развешала вещи.
Не “устроилась”.
Потому что не знала — надолго ли.
Потому что боялась — привыкнуть.
Потому что внутри — всё ещё шептал страх: «а вдруг ты ошиблась?»
Она открыла ноутбук.
Зашла в почту.
Там — письмо от Максима.
«Алиса, я не понимаю, что происходит.
Ты ушла — без объяснений.
Без скандала.
Без слёз.
Просто… исчезла.
Я думал, у нас всё нормально.
Я думал, ты счастлива.
Я думал, мы — семья.
Почему ты не сказала раньше?
Почему не дала шанс?
Почему не попросила измениться?
Я готов говорить. Слушать. Меняться.
Вернись.
Пожалуйста.
Максим.»
Она прочитала.
Перечитала.
Закрыла глаза.
И — не ответила.
Потому что знала: «он не видит. Он не слышит. Он не понимает. Он просто боится одиночества. Не моего. Своего».
Она закрыла ноутбук.
Встала.
Прошла к окну.
Открыла его.
Вдохнула.
«Я не вернусь.
Не потому, что ненавижу.
А потому, что люблю — себя.
Наконец-то.
По-настоящему.
Без “а ты?”.
Без “для него”.
Без “чтобы не разрушить”.
…
Я выбираю — себя.
Даже если страшно.
Даже если одиноко.
Даже если “все говорят — возвращайся”.
Я — остаюсь.
С собой.
В этой квартире.
На двоих — с собой.»
День третий. Ночь.
Она не спала.
Лежала в постели.
Слушала тишину.
Слушала своё дыхание.
Слушала — себя.
И вдруг — испугалась.
Не Максима.
Не будущего.
А — себя.
Своей свободы.
Своего одиночества.
Своего выбора.
«А вдруг я не справлюсь?
А вдруг я сойду с ума от тишины?
А вдруг я… никто без него?
А вдруг я — просто эгоистка, которая разрушила “хорошую” жизнь?
А вдруг… мне просто нужно было потерпеть ещё чуть-чуть?»
Она встала.
Пошла на кухню.
Налила воды.
Выпила.
Потом — снова налила.
И вдруг — разбила стакан.
Не специально.
Не в гневе.
А — от дрожи в руках.
Осколки — на полу.
Вода — растекается.
Она — стоит.
Смотрит.
И — не убирает.
Не потому, что лень.
А потому, что — может.
Потому что — никто не увидит.
Потому что — никто не скажет: “опять небрежность”.
Она села на пол.
Рядом с осколками.
И — заплакала.
Не тихо.
Не сдержанно.
А — громко.
С рыданиями.
С судорогами.
С болью, которая наконец-то вырвалась наружу.
«Я боюсь…
Я боюсь быть одной.
Я боюсь, что не смогу.
Я боюсь, что пожалею.
Я боюсь, что никто не захочет меня такой — настоящей, неидеальной, одинокой.
…
Но я больше боюсь — вернуться.
Потому что знаю: если вернусь — я умру.
Не сразу.
Не физически.
А — по капле.
По “а ты?”.
По “надо”.
По “я в порядке”.
…
Лучше — одинока.
Лучше — напугана.
Лучше — с осколками на полу.
Чем — мёртвая в “нормальной” жизни.»
Она плакала.
Долго.
Горячо.
Без стыда.
Потом — уснула.
Прямо на полу.
Рядом с осколками.
С мокрыми щеками.
С тяжёлым сердцем.
Но — живая.
День четвёртый. Утро.
Она проснулась — на полу.
Спина — болела.
Глаза — опухшие.
Но — сердце — легче.
Она встала.
Убрала осколки.
Вытерла пол.
Приготовила кофе.
Налила — в свою белую кружку.
Села у окна.
Сделала глоток.
И — улыбнулась.
Не маской.
Не для кого-то.
А — по-настоящему.
Потому что — не спросила: «а ты?»
Потому что — не подумала: «ему не понравится».
Потому что — не добавила: «чтобы не ругался».
Потому что — просто пила кофе. Для себя. Как хочет. Как любит.