Не для фона.
А — для души.
Села на пол.
Рядом — новый холст.
На этот раз — розовый фон.
Она не знала, почему.
Просто — захотела.
Начала рисовать.
Не «что-то».
А — ощущение.
Тёплое.
Мягкое.
Нежное.
Как её — новая жизнь.
Линии — не идеальные.
Цвета — не гармоничные.
Композиция — не «по правилам».
Но — живые.
Как она.
Настоящие.
Нескромные.
Не для выставки.
Не для «лайков».
Не для «одобрения».
А — для себя.
Она смотрела на холст.
И — не критиковала.
Не думала: «это ужасно».
Не сравнивала с «как у Лены».
Не вспоминала: «в 16 я рисовала лучше».
Она просто — смотрела.
И — чувствовала.
«Это — я.
С моей болью.
С моей свободой.
С моей надеждой.
С моей радостью.
…
Мне не надо объяснять.
Мне не надо угождать.
Мне не надо быть “хорошей художницей”.
Мне надо — быть собой.
Плохо.
Криво.
Нелепо.
Но — живо.
…
И это — достаточно.»
Она встала.
Поставила холст рядом с первым.
Рядом — с зеркалом.
Чтобы видеть — себя и своё отражение в красках.
Потом — пошла в ванную.
Смыла краску с рук.
С лица.
С души.
И — улыбнулась.
Не маской.
Не для кого-то.
А — по-настоящему.
Впервые — с удовольствием.
Ночь. Постель. Тетрадь. Ручка.
Она писала:
Я снова рисую.
Плохо.
Криво.
Без правил.
Без плана.
Без цели.
Я снова слушаю музыку.
Не ту, что “надо”.
А ту, что мне.
Я снова гуляю.
Не туда, куда “надо”.
А туда, куда тянет.
Я снова пью кофе.
Не так, как “ему нравится”.
А как мне вкусно.
Я снова живу.
Не для кого-то.
А — для себя.
Мне не надо объяснять.
Мне не надо угождать.
Мне не надо быть “хорошей”.
Мне надо — быть живой.
И это — достаточно.
Целую.
Я.
(Та, что вернулась.)»
Она закрыла тетрадь.
Погасила свет.
Закрыла глаза.
И — уснула.
Без тревоги.
Без маски.
Без “я должна”.
Просто — живая.
Глава 19. «Она не вернулась. И это победа»
Цветы пришли в среду.
Не букет. Не скромные тюльпаны.
А — огромная охапка белых роз.
С лентой.
С запиской.
С доставкой в дверь — чтобы она не смогла не увидеть.
«Прости. Я был слеп. Я был глух. Я был эгоист.
Я не видел тебя.
Я не слышал тебя.
Я не чувствовал тебя.
Но я хочу научиться.
Я хочу быть рядом — по-настоящему.
Я хочу слышать твою боль.
Я хочу видеть твою радость.
Я хочу чувствовать — тебя.
Вернись.
Дай мне шанс.
Я всё изменю.
Обещаю.
Твой Максим.»
Она стояла в дверях.
Смотрела на цветы.
На записку.
На курьера, который ждал чаевых и улыбки.
Она не улыбнулась.
Не заплакала.
Не бросилась писать ответ.
Она просто — взяла цветы.
Поставила в ведро с водой — не в вазу.
Положила записку — не в шкатулку, а под гнёт, между страницами старой книги.
И — закрыла глаза.
«Он плачет.
Он обещает.
Он “хочет измениться”.
…
А я?
Я — колеблюсь.»
Вечер. Телефон. Звонок.
Она знала — он позвонит.
Не сразу.
Не с криком.
А — когда поймёт, что цветы не сработали.
Когда поймёт, что она — не ответила.
Когда страх одиночества станет сильнее гордости.
— Алис… — его голос — хриплый. С надрывом. С мольбой. — Ты получила цветы?
— Да.
— И?..
— И — поставила в ведро.
— …Почему?
— Потому что не хочу притворяться, что это — повод для возвращения.
— Я серьёзно. Я… я понял.
— Что именно?
— Что я не видел тебя. Что я не слышал. Что я не чувствовал.
— И?
— Я хочу измениться.
— Зачем?
— Потому что… я люблю тебя.
— Нет. Ты любишь идею меня. Ту, что молчала. Та, что улыбалась. Та, что “справлялась”. Та, что не требовала ничего — кроме твоего отсутствия.
— Нет! Я люблю — тебя. Настоящую.
— Тогда почему ты не видел её 7 лет?
— Я… не знал, что она есть.
— Она — всегда была. Просто ты не хотел смотреть.
— Теперь хочу.
— Почему?
— Потому что без тебя — пусто.
— А со мной — было пусто мне. Ты просто не замечал.
— Я готов учиться.
— Зачем? Чтобы я вернулась?
— Да.
— Тогда это — не любовь. Это — страх одиночества.
— Нет!
— Тогда докажи. Учись — без меня. Живи — без меня. Стань другим — не ради меня, а ради себя. И если когда-нибудь мы встретимся — и ты увидишь меня — настоящую, неидеальную, громкую, живую — тогда, может быть…