И впервые — без маски.
— Максим. Я не «настроение». Я — человек. У меня есть чувства. У меня есть боль. У меня есть страх.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь. Потому что никогда не спрашивал.
— А ты никогда не говорила! — вдруг повысил он голос. — Ты всегда всё держишь в себе, а потом вот это — слёзы, тишина, обида! Как я должен угадать?!
Она замерла.
Потому что он был прав.
Она не говорила.
Она прятала.
Она улыбалась.
Она «справлялась».
Но теперь — впервые — она хотела сказать.
— Я говорила. Ты не слышал. Ты не хотел слышать. Ты всегда отмахивался: «всё нормально», «не драматизируй», «ты преувеличиваешь».
— Потому что ты действительно всё преувеличиваешь! — он сжал кулаки. — У нас всё хорошо! У нас нет долгов, нет скандалов, нет измен! Ты красива, успешна, здорова! Чего тебе не хватает?!
Она посмотрела на него.
И прошептала:
— Мне не хватает… тебя. Настоящего.
Того, кто спросит: «как твоё сердце?»
Того, кто обнимет, не потому что надо, а потому что хочет.
Того, кто скажет: «я здесь» — и будет здесь.
Того, кто увидит, что я плачу — и не спросит «почему ты опять», а просто… возьмёт за руку.
Он молчал.
Потом — отвёл взгляд.
— Ты смотрела слишком много сериалов.
— Нет, Макс. Я просто перестала верить, что «нормально» — это счастье.
Он ушёл в гостиную.
Включил ноутбук.
Начал работать.
Она осталась в коридоре.
С пустотой в груди.
И с новым осознанием:
он не агрессор.
он не монстр.
он просто… не здесь.
и, возможно, никогда не был.
Неделя спустя. Ужин.
Она решила попробовать снова.
— Макс, давай поговорим.
— О чём? — не отрываясь от тарелки.
— О нас.
— А что с нами?
— Я чувствую… что мы стали соседями.
— Ерунда. Мы живём вместе. Спим вместе. Едим вместе.
— Но не чувствуем вместе.
— Алис, опять?
— Да. Опять. Потому что мне больше некуда это девать.
— Ты хочешь, чтобы я… что? Цветы носил? Романтики?
— Я хочу, чтобы ты видел меня. Когда мне плохо. Когда я устала. Когда мне страшно.
— Я вижу.
— Нет. Ты видишь задачу. «Жена грустит — надо отвлечь». Но я не задача. Я — человек. Со сложностями. С болью. С потребностями.
— Какими потребностями? — он наконец посмотрел на неё. С лёгким раздражением.
— Потребностью быть услышанной. Потребностью в эмпатии. Потребностью в том, чтобы кто-то сказал: «я с тобой» — и имел это в виду.
Он вздохнул.
— Ты слишком много драмы вносишь. Всё не так плохо.
— Для кого?
— Для нас! У нас же всё хорошо!
— Ты опять говоришь «у нас». А я чувствую только себя. Одну.
— Ну, если ты так решила — значит, так и есть.
Он встал.
Унёс тарелку на кухню.
Включил посудомоечную машину.
Сел за ноутбук.
Она осталась за столом.
С недоеденным ужином.
С недосказанными словами.
С непролитыми слезами.
И впервые — не с грустью.
А с гневом.
«Он не понимает», — думала она раньше.
Теперь — поняла: он не хочет понимать.
Потому что понять — значит признать, что что-то сломано.
А признать — значит взять ответственность.
А он — не готов.
Ему проще считать её «драматичной».
«Эмоциональной».
«Нестабильной».
Ночь. Постель.
Он лежит рядом. Дышит ровно. Уже почти спит.
Она — нет.
Она смотрит в потолок.
И думает:
«Он не бил.
Он не кричал.
Он не предавал.
Он просто… не был здесь.
Не в моей боли.
Не в моей радости.
Не в моих страхах.
Не в моей жизни.
Он был рядом.
Но не со мной.
И, может быть… это хуже удара.
Потому что боль от удара — проходит.
А боль от отсутствия… остаётся.
И гложет.
И пустит корни.
И станет частью тебя.
Пока ты не скажешь: «хватит».
Она поворачивается на бок.
Отворачивается от него.
Закрывает глаза.
И впервые — не молится, чтобы он обнял.
А думает: «А что, если я перестану ждать?»
Глава 4. «Подруга, которая всё видит»
Лена всегда видела то, что другие учились не замечать.
Она видела, как Алиса в шесть лет вытирала слёзы о рукав, чтобы мама не назвала её «нытиком».
Видела, как в двенадцать — прятала дневник под матрас, потому что там были стихи про «хочу убежать».
Видела, как в шестнадцать — сидела в школьном туалете, сжимая живот от боли, но улыбалась на уроке, будто ничего не случилось.