Видела, как в двадцать пять — говорила «да» на предложение руки и сердца, хотя в глазах стоял страх, а не радость.
Видела, как в тридцать — начала прятать дрожь в руках за чашкой кофе, а панические атаки — за фразой «просто устала».
Лена не спрашивала «что случилось?».
Она спрашивала: «Кто тебя убил внутри?»
Суббота. 11:37 утра. Кафе «Уголок солнца» — тот самый, где они встречались ещё в школе.
Алиса опоздала на 20 минут.
Как всегда.
Потому что сначала надо было убрать кухню.
Потом — ответить Максиму на три сообщения.
Потом — переодеться, потому что первое платье «не совсем уместно».
Потом — накрасить губы, чтобы «не выглядеть уставшей».
Лена ждала.
В джинсах, запачканных краской. В свитере с дыркой на плече. С распущенными волосами и без макияжа.
Перед ней — капучино и тарелка круассанов.
Она рисовала в блокноте. Что-то абстрактное. Тёмное. С красными всплесками.
— Прости, задержалась, — Алиса села, поправила волосы, улыбнулась. — Ты как всегда вовремя.
— Я не вовремя, — Лена не оторвалась от рисунка. — Я просто не живу по расписанию других людей.
— Завидую.
— Не надо. Это не дар. Это — выбор. Ты тоже можешь выбирать.
— У меня… другие обязательства.
— Обязательства или клетка?
Алиса замолчала.
Заказала зелёный чай. Без сахара. Как всегда.
— Как дела? — спросила она, чтобы сменить тему.
— Живу. Рисую. Снимаю новую студию. Сплю, когда хочу. Плачу, когда больно. Целую, когда хочется.
— Звучит… хаотично.
— Зато честно. А ты? Как твои «всё отлично»?
— Всё нормально. Работа, дом, Максим…
— А ты? Где ты, Алиса?
Вопрос повис в воздухе.
Тяжёлый. Острый. Нежеланный.
— Я… здесь.
— Нет. Ты — оболочка. Ты — список дел. Ты — улыбка по расписанию. Ты — «я в порядке» на автомате.
— Лена, не начинай…
— Почему? Потому что правда больно? Потому что ты боишься услышать, что давно знаешь?
— Я не знаю, о чём ты.
— Знаешь. Просто боишься признать.
Лена отложила блокнот. Посмотрела прямо в глаза.
— Ты исчезаешь, Алис.
Не физически.
А… по капле.
По кусочку.
По «сначала сделаю для других», по «потом позабочусь о себе», по «не хочу быть эгоисткой», по «всё не так уж плохо».
Алиса сжала чашку.
— Ты преувеличиваешь.
— Я художница. Я вижу формы. Я вижу тени. Я вижу, когда человек стирается. И ты — стираешься.
— У меня всё под контролем.
— Контроль — это иллюзия. Особенно когда ты контролируешь всё, кроме своей жизни.
Алиса хотела возразить.
Но не смогла.
Потому что внутри — всё сжалось.
Как будто Лена дотронулась до раны, которую Алиса годами прятала под бинтами из «я справлюсь».
Пауза. Две минуты молчания. Только звук кофемашины и смех за соседним столиком.
— Ты помнишь, как мы в 14 лет сбежали на вокзал? — вдруг спросила Лена.
— Помню… Мы хотели уехать в другой город. Без билетов. Без денег.
— А зачем?
— Ты сказала: «надоело быть хорошей».
— А ты? Почему пошла со мной?
— …Потому что мне тоже надоело.
— Чего?
— Улыбаться, когда хочется плакать. Говорить «всё хорошо», когда всё рушится. Быть «идеальной», чтобы никто не волновался.
— И что мы сделали?
— Купили мороженое. Сели на лавочку. Посмотрели на поезда. И передумали.
— Почему?
— Потому что я сказала: «а вдруг мама переживает».
— И ты вернулась. И стала ещё лучше. Ещё тише. Ещё послушнее.
— А ты?
— Я уехала в 18. Училась на художника. Жила в коммуналке. Плакала от голода. Целовалась с незнакомцами. Рисовала на стенах. Кричала в подъезде. Была счастлива. Была несчастна. Была… живой.
Алиса смотрела в окно.
— Ты не жалеешь?
— Только о том, что не уехала с тобой тогда. Может, ты бы не стала… вот этой.
— Какой?
— Той, кто боится сказать «мне больно».
— Я не боюсь…
— Тогда скажи. Сейчас. Мне. Здесь. Без маски. Без улыбки. Без «всё нормально».
Алиса открыла рот.
Закрыла.
Потом — снова открыла.
— Мне… страшно.
— Чего?
— Что я… больше не знаю, кто я.
— Продолжай.
— Что я просыпаюсь и не могу встать. Что я плачу в ванной, чтобы Максим не слышал. Что я ненавижу своё отражение. Что я завидую тебе — не потому, что ты свободна, а потому, что ты… ты живая. А я — как манекен. Красивый. Удобный. Пустой.
— Ещё.
— Мне одиноко. Очень. Даже рядом с ним. Особенно рядом с ним.
— Ещё.
— Я не хочу детей. И мне стыдно это признать.
— Почему?
— Потому что все говорят — «это главное в жизни женщины».