Тогда сырое утро выдалось. И тропа, стало быть, отсырела. А местами её вовсе залило, там где она меж самых топей шла. Шёл-то он - аккуратней некуда, но темп старался держать, чтобы как раз на третий день к приливу поспеть. Шёл засветло, чтобы в топь не провалиться, останавливался только ночью. Захотелось ему днём, хоть хлеба на ходу погрызть. Завёл руку за спину, открывает накладной карман, и вот же - поскользнулся! Упал спиной, прямо в вязкую топь. Что называется, влип. Хорошо, успел рюкзак отстегнуть...
Вот так вышло, что весь провиант он похерил. Хлеб, правда, из болота успел выловить, отжал и сунул мякиш за пазуху, не решив ещё, можно ли это есть. В общем, из еды, только фляжка спирту у него и оставалась. Два дня шёл с одной этой флягой. Ни ручейка, ни дождинки не было. Только туман... тропу кое-как видно, а небо и деревья канут, так что уверенности уже никакой нет: та ли это ещё тропа, и есть ли вообще над ней небо. На третий день он всё же рискнул мякиш хлебный употребить. Думал: «спирт, отраву нейтрализует». Ошибся он - голова идёт кругом, живот крутит...
И вот наконец, видит он холм. Отыскал плоскодонку в кустах, догрёб. Поднимается по склону совсем без сил. В голове туман похлеще того, что снаружи. Да ещё в животе бурлит - сил уже ни каких нет терпеть. Обоими руками за зад держится. И жить хочет, и срать - никак не в меньшей степени. Ну и слышит, вроде как с холма: «иди ко мне, твой путь завершён, я вижу твоё желание». А туман такой, что вершины холма не видать. Но звук, будто бы оттуда. Идёт парень сомнениями обуреваем: и наверх страшно, и внизу смерть - отлив начинается. Сил совсем нет, а остановиться нельзя. Вползает он кое-как на холм, и на самой уже вершине видит силуэт ослепительно белый, прям так и светится. Делает он свои трудные последние шаги, из последних самых своих сил. И вот уже разобрать можно: светящийся, блестящий от влаги монолит... фаянс, импортный, чешский. Тут уж он больше не сомневался! Живо «исполнил своё желание»! Потом не раз бедолага этот в Баре рассказывал: ...восседаю, понимаешь, сру, а в глазах слёзы. Думаю: «что за злая судьба? Просрался бы где-нито в безопасном месте, заранее - с другими бы мыслями в святое место шёл!». - Пантелей легонько пнул сухую ветвь, лежавшую на дороге. - Вот так! Хошь плачь, хошь смейся! История не выдуманная. Такого нарочно не придумаешь. Ты его, может даже ещё увидишь. Он с тех пор немного странный стал, какую-то свою... то ли религию выдумал... Да может ты уже и слыхал про этого бедолагу?
- Не Прохором ли его кличут?
- Он самый! - Тут незнакомец быстрым, коротким жестом отметил что-то мелькнувшее меж стволами. - О, кажись пришли.
Растрескавшиеся стволы стремительно редели, в просветах всё явственней блистала серебристая полусфера.
Васин попутчик первым добрался до двери и постучал как-то по-особому. Дверь открыли довольно быстро. На пороге их встречала Света. Увидев их, она улыбнулась, но Васе эта улыбка показалась грустной. Уже в коридоре к ним вышел и Венедикт Карлович:
- Проходите-проходите, давно тебя, Пантелей, видно не было.
«Вот и познакомились» ёкнуло в Васиной голове, и он ещё раз мельком глянул на своего попутчика. Тот запричитал извиняющимся тоном:
- Да вот, забот всё больше, а годы не те. Никуда не поспеваю. Уже и чаю с тобой попить некогда!
- Ох, поспел ты нынче Пантелеюшка не к чаю, а на поминки...
- ...кто?
- Петя.
- Как так? - искренне изумился Вася, помня, как бодро громыхал костылём Петруха ещё позавчера.
- Нога осложнение дала... за ночь сгорел.
- Что значит...
- Да в переносном смысле...
- А-а, - понимающе замычал Вася.
Пантелей забормотал себе под нос какие-то витиеватые ругательства, а столкнувшись взглядом с Васей, сказал:
- А ведь это, пожалуй, на мою совесть надо взять.
Вася и Венедикт Карлович уставились на Пантелея. Пантелей пояснил:
- Он с месяц тому приходил, просился к холму. Я всё сомневался, присматривался, подождать просил. Теперь вот, не в чем сомневаться! Только сожалеть и остаётся...
Теперь, когда Пантелей скинул капюшон и сутуло прислонился к стене, возраст его прибавился. И всё же трудно было сказать точно - пятьдесят, шестьдесят... на вид, может и девяносто, но резвая походка, чёткие уверенные движения... Венедикт Карлович легонько поправил плечо Пантелея, будто в попытке исправить его осанку:
- Эко ты хватил! Никто не может всего знать заранее. А если бы ты его взял, а он бы... не готов оказался, или попросту не дошёл бы, ты бы тогда тоже себя винил?
- Конечно.
- Ладно, не будь гордецом, не всё в твоих силах. А вот помянуть как положено хорошего парня мы с вами обязаны.
Венедикт Карлович указал жестом куда пройти. На столе стояла бутылка водки, банка тушёнки и жестяные кружки. В углу, держа кружку обеими руками, сидел Муромец. Вошедшие молча встали у стола. Муромец тоже встал. Первую выпили стоя и не закусывая. Разговорились только после третьей, вспомнили кое-чего, даже посмеялись немного. Венедикт Карлович первым посмотрел на свои старые механические часы и лаконично объяснился: