Гомбаш посмотрел, куда показывал Кираи, — у дома неподалеку от здания чрезвычайной комиссии толпились люди в кепках и картузах, каждый с винтовкой, возле них на тротуаре — два пулемета.
Снова встречный патруль на пути.
— Кто такие?
— Интернационалисты. К почтамту.
— В добрый путь, товарищи! Добивайте там эсеровскую контру!
…Пройдя немного по Лубянке, отряд сворачивает вправо. Теперь идут не улицами и площадями, а темными кривыми переулками, проходными дворами. Спереди передают шепотом:
— Соблюдать тишину! Не разговаривать! Не курить!
В глухом дворе-колодце, под аркой наглухо закрытых ворот остановились. Заговорили вполголоса:
— Что стоим?
— Вперед разведка пошла. Ждем, когда вернется.
— Покурить бы…
— Покурим в почтамте, как возьмем.
— Тихо! Прекратить разговоры!
В напряженной тишине тянулись минуты. Но вот прошелестело:
— Разведка вернулась!
Все подтянулись, притихли. Кажется, наступает решительная минута…
Шепотом — от бойца к бойцу:
— Командиры взводов — к командиру отряда!
Мимо Гомбаша и Кираи, стоявших рядом, скользнул вперед, к воротам, Самуэли, придерживая маузер на боку.
Минуты через три-четыре он вернулся, шепотом позвал:
— Товарищ Гомбаш!
— Я! — откликнулся тот вполголоса. Самуэли подошел к нему вплотную.
— Наш взвод атакует почтамт с углового входа. Но сначала надо обезвредить броневик, он стоит перед почтамтом, на Мясницкой. Думаю, сделаем это с вашим отделением. Справимся?
— Справимся, товарищ командир!
— Вот и отлично. Сейчас все уйдут на исходные позиции, а вы с вашими бойцами останетесь здесь, со мной. Остальные будут действовать в зависимости от нашего успеха. Сейчас придет разведчик и проведет вас.
Через минуту-другую под аркой осталось только отделение Гомбаша — десяток бойцов, он сам и Самуэли. К ним подошел боец, еще совсем молодой, на голове его лихо сидела примятая русская фуражка со звездочкой на околыше. Вполголоса позвал:
— Товарищ Самуэли! — И когда тот откликнулся, назвал себя: — Боец Хорак. Я был в разведке и выведу вас прямо к броневику.
Цепочкой следуя за Хораком, стараясь держаться в тени, Самуэли, Гомбаш и бойцы его отделения прошли через двор, сдавленный высокими стенами. Узким темным проходом пробрались в соседний двор, такой же тесный, как предыдущий. Но доселе пасмурное, небо, словно сжатое карнизами крыш, уже посветлело, лежавший с ночи туман почти рассеялся, — начинало светать. Слышно было, как где-то далеко, вразнобой, все чаще постукивают винтовочные выстрелы. Приглушенный расстоянием, донесся раскатистый, протяжный гул — похоже, где-то ударила пушка. А вот и рокот пулеметной очереди… Эти хотя и привычные, но всегда волнующие звуки заставили сердце Гомбаша биться учащеннее. Но как всегда перед боем, когда уже знаешь свою задачу и думаешь только о том, как выполнить ее, эта забота оттесняла страх. И все же становилось все тревожнее…
— Пришли! — остановился шедший впереди Хорак. — Глядите, товарищ Самуэли.
Хорак подвел Самуэли к углу дома. Тот, осторожно высунувшись, выглянул, обернулся к Гомбашу:
— Видите?
Гомбаш посмотрел из-за плеча Самуэли: на противоположной стороне улицы длинное трехэтажное здание, в срезанном углу фасада видна широкая застекленная дверь с полукруглым сводом. Неподалеку от нее стоит броневик, два его пулемета нацелены вдоль улицы. В беловатом свете начинающегося утра в просвете между днищем броневика и мостовой заметны две или три пары неторопливо переминающихся ног.
— Надоело сидеть, прогуливаются, — шепчет Самуэли в ухо Гомбашу. — Значит, дверь в броневик открыта. А мы без шума, рывком…
Они вернулись к бойцам, ожидавшим их, наскоро объяснили задачу. Самуэли вынул маузер, молча поднял его, зовя за собой.
Топот ног бойцов, стремительно перебегающих улицу, видимо, услышали возле броневика. Оттуда донесся испуганный, растерянный возглас, что-то лязгнуло — может быть, успели захлопнуть дверь?
Но лишь несколько секунд понадобилось, чтобы пересечь улицу и достичь броневика. Гомбаш подбежал к нему в тот момент, когда внутрь протискивался здоровенный детина в сбившемся набок кожаном картузе. Остальные из команды, видимо, уже успели заскочить в броневик. Несколько рук сразу выдернули детину назад из дверцы… Кто-то из бойцов тотчас же нырнул в нее. Внутри стального короба броневика гулко хлопнул выстрел, раздались крики, послышалась возня. Гомбаш хотел просунуться в открытую дверцу, но туда, опережая его, втиснулся еще один боец. Тотчас же из броневика, сбив Гомбаша с ног, кубарем вывалился на мостовую человек в широченных галифе и в задравшейся на голову гимнастерке. В руке его был зажат наган. Он крутнул им, целясь в еще не успевшего подняться Гомбаша, — прямо в глаза ему смертно глянул черный зрачок револьверного ствола. И тут же руку с наганом отнесло куда-то в сторону — это Хорак успел ударить по ней прикладом. На детину навалились, обезоружили. Гомбаш вскочил.