Развязываю ему хвост и глажу по чуть вьющимся от резинки волосам. Он лежит практически неподвижно с закрытыми глазами. Люблю видеть его таким довольным.
К нам подходят и говорят, что через десять минут пора возвращаться, но снимать нас уже не будут. И нужно потихоньку выдвигаться к нашей машине. Мы дружно киваем.
— Зря они так нас оставляют тут, мы можем и сбежать, — говорит Макс.
— О, да. Куда первым делом хочешь?
— Я бы просто шёл. Куда-нибудь. Неважно, куда.
Мы идём к машине, оставляя нашу маленькую свободу за спиной. Я уже вижу, как операторы сгружают свою технику, как он вдруг останавливает меня и, всматриваясь в глаза, говорит:
— Я бы сейчас всё отдал, чтобы в твоей жизни не было той недели, когда я повёл себя как идиот, и ты была одна. Но я буду невероятно счастлив, если ты сможешь когда-нибудь мне доверять. Потому что… это трудно. Трудно без тебя.
***
Пока мы возвращаемся домой, я не перестаю думать. Не то, чтобы когда-то переставала вообще, но Свобода своими словами заставляет меня делать это с большей силой.
Мы приносим ребятам кучу мороженого, потому что хотим хотя бы так порадовать их. Серёжа сразу же принимается за свою порцию и наслаждается каждой ложкой. Несколько ребят собирается вокруг стола, и они ждут нашего рассказа. Действительно странно — вроде бы просто прогулка, обычная, без цели, но именно это для нас сейчас настолько ценно, что никто не может уже дождаться подробностей от нас. Максим берёт свою порцию и начинает есть, хоть мы с ним ели мороженое буквально час назад. Кажется, он от него без ума.
— Стою, жду Катю, — начинает рассказывать он. — Выходит и говорит, типа я очень хотела погулять с Никитой, Серёжей, с Олегом…
— Ага, а тут вы два ублюдка — малолетка и гей. Давай-давай, очень интересная история, рассказывай.
Вижу, как Максим застывает с ложкой мороженого в руке и прекращает рассказ. Наступает гробовая тишина.
— Какого чёрта вообще? — говорю я Родиону.
— Посмотри, какое у него лицо — как будто он вселенную поставил на колени. Обиженный какой.
— Короче, погуляли мы, — говорит Максим и уходит от стола к окну.
— Смотрите, молча истерит, шуток не понимает, — кидает ему в спину Родион, продолжая развивать конфликт, на который Максим, к счастью, реагирует молча. Горжусь.
— Родион, тебе бы подучиться вежливости, — говорит Серёжа.
— Вы такие серьёзные все, ребята. Чего вам надо-то от меня?
— Кажется, это тебе что-то от нас надо, если ты такие вещи говоришь, — отвечаю я.
— Да он взял бы Кристинку, в дупло затащил какое-нибудь. Там в парке деревьев столько. Не зря Катя с ним отказалась гулять, я бы тоже не пошёл. Кристинка бедная, чувство вины её мучает, что он ей песни написал, вот и ходит с ним гулять.
Вижу, как Максим встаёт с места, выкидывает стаканчик и молча подходит ко мне. Аккуратно держит меня за талию со спины и кивает мне в сторону выхода.
— Пошёл ты, Родион, — говорит он, и мы сваливаем. Вот так поступают крутые парни.
***
Мы сидим вдвоём на его кровати в пижамах, и я рассказываю про свой номер. То, что песня частично о нём, я, конечно же, не говорю.
— И, типа, вся сцена в розах?
— Ну, не вся, конечно. Вот эта, круглая часть впереди.
— И ты будешь посередине, да? Огонь!
Мы стараемся говорить тихо, потому что многие ребята уже спят. И чтобы этот разговор оставался между нами. И ещё между тысячами зрителей. Максим уже и сам готов заснуть, но старается изо всех сил не смыкать глаза. Ложится на спину.
— Ещё я немножко помогла с текстом.
— Серьёзно? Круто!
— Спасибо за наставления.
— А про что песня? Ты так и не сказала.
— Услышишь же. Сюрприз.
— Горжусь тобой. Просто невероятно.
— Не, когда я что-нибудь крутое сделаю, тогда можно будет об этом говорить. Пока я ничего сверхтакого не сделала.
Он лежит молча с закрытыми глазами.
— Алло! Ты пытаешься понять, что я сказала?
Резко открывает глаза и сонно смотрит на меня.
— А? Да я уснул уже. Скажи мне ещё раз.
— Спокойной ночи.
— Всё, скажи — я усну.
— Я говорю, что нужно сделать что-то по-настоящему крутое, чтобы говорить о таком.
— Не согласен. Если ты сделала шаг, пусть и маленький, то это уже может быть поводом для гордости. Не обязательно делать что-то масштабное, чтобы близкие тобой гордились.
Он опять борется со сном, поэтому я понимаю, что мне пора уходить. Но сначала нужно уложить его.
— Давай спать.
— Ага, спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Смотрю, как он медленно погружается в сон. Тихонько сопит и переворачивается на бок. Укрываю его одеялом и иду к своей новой кровати, которая уже какая-то не такая уютная, как моя старая.
18 мая, пятница
Сижу на его кровати и жду, пока Максим выберет, какие кроссовки ему надеть сегодня. Он перемерил кучу всего, пока выбрал то, в чём стоит сейчас, и теперь остаётся маленький шажок к тому, чтобы выйти уже из этой башни и поехать на репетицию.
— Всегда хотела такую толстовку, — говорю ему и накидываю её на себя. — Не могла найти, чтобы она вот из такой ткани была.
— Бери, — говорит он.
— Я же заберу. Навсегда.
— Ладно, навсегда, но потом верни.
— Сразу после навсегда?
— Ага.
Надеваю толстовку, он обувает кроссовки, и мы уходим из квартиры. Наконец-то!
***
Вечером, когда мы измотанные возвращаемся с репетиции, у меня хватает сил только на то, чтобы сходить в душ и лечь спать. Максим сидит на своей кровати, уставившись в планшет. Пишет музыку. Сосредоточен, но всё равно поднимает голову, когда видит, что я ложусь на свою старую (самую лучшую) кровать. На светильнике до сих пор моя наклейка с надписью «Кристина Кошелева». Нам всем выдавали такие, и я решила обозначить своё место. Пришла пора вернуться. Он снимает наушники и вопросительно смотрит на меня.
— Спать ложусь, — говорю ему.
— Серьёзно?
— Уйти?
— Нет.
Улыбаюсь и прячусь под одеяло. Через какое-то время сквозь сон чувствую, что он целует меня в макушку и желает спокойной ночи.
***
Просыпаюсь в темноте от каких-то разговоров и слышу, что меня зовёт Серёжа.
— Кри-и-ис, иди сюда!
Присаживаюсь и вижу, что они с Максимом сидят на полу около его кровати.
— На секунду.
Ничего не понимаю, но встаю и подхожу к ним. Сажусь рядом, а Серёжа тихонько шепчет мне на ухо:
— Обними, пожалуйста, Максима.
Я, не вдаваясь в подробности, смотрю на Свободу и понимаю, что это сейчас ему жизненно необходимо. Залезаю ему на колени и прижимаюсь всем телом. Обхватываю его за шею и чувствую тепло. Мне хорошо от того, что я могу ему помочь.
— Мартышка.
— Агрессивный.
— Вот так выглядит агрессивный Максим, чтоб ты знала, — говорит Серёжа.
— Да я уже поняла. Что случилось? — обращаюсь к Серёже.
— Родион. Шоу. Это всё вокруг, — почти беззвучно произносит он.
— Я знаю, что нужно быть мужиком. Смотреть со стороны и просто молча всё воспринимать. Я четыре недели это делал. Не могу я!
— Ещё три недели потерпишь.
— Кончилось моё терпение.
— В такой ситуации только если баба из тебя выбьет всю дурь, то может подействовать. Ударь его, давай! — Серёжа обращается ко мне.
— Нет, мне его жалко, я не буду его бить, — говорю и провожу рукой по его волосам, потому что это вошло в привычку. Перебирать его волосы и обнимать изо всех сил, прижимаясь к груди.
— Дай! — говорит Серёжа, берёт мою руку и несколько раз несильно даёт Максиму пощёчину. По выражению Максима, получается сильно.
— За что? — говорит он, улыбаясь нам.
— Чтобы не расслаблялся!
Тут же обнимаю Максима и пытаюсь холодными ладошками охладить покрасневшие от ударов щёки. Серёжа смеётся над нами и ругается на Максима. Очень заботится и боится, что друг может сдаться. Но я не дам тебе это сделать, Свобода.
Скоро Серёжа уходит к себе, а Максим ведёт меня до кровати.