— Где ты? — спрашиваю его.
— Я не знаю, Крис, я потерялся. Помоги, а?
Чёрт. Пьяный Анисимов шляется где-то в своём Владивостоке, просит меня каким-то образом ему помочь, а мне уже суют в руки микрофон и напоминают, что мой выход через две минуты. Единственное, что придумывает мой мозг — бежать к Серёже. Выискиваю его взглядом среди людей за кулисами и спешу к нему.
— Максим, никуда не уходи. Я отдам трубку Серёже, выступлю и вернусь. Хорошо? Ты слышишь меня?
— Даже если я провалюсь в канализацию и умру сегодня, это будут лучшие слова, которые я услышу напоследок, — серьёзным и пьяным голосом говорит он.
— Только попробуй двинуться с места. Это нормально для последних слов? — злясь, спрашиваю его и протягиваю телефон Серёже. Тот, конечно, ничего не понимает. Слышу, как профайл на сцене подходит к концу. — Не сбрасывай. Держи так, чтобы он меня слышал.
Говорю это недоумевающему Серёже, буквально впихиваю свой телефон ему в руки и бегу на сцену.
Оглядываю полный зал радостных глаз и с дрожащими руками начинаю петь. Ещё никогда эти три песни не тянулись так долго. Представляю, если бы спустя четыре месяца разлуки услышала, как Максим поёт. Это было бы даже тяжелее, чем его протяжное «котё-ё-ёнок».
Заканчиваю своё самое волнительное выступление и решительно направляюсь за сцену. Слышу пронзительные крики и длительные аплодисменты, но не могу порадоваться этому так, как следует. Подхожу к Серёже и вижу, что он не держит телефон так, как я его просила.
— Крис, он буквально только что разрядился и выключился, — оправдывается он и протягивает телефон мне. Черный экран. Потерявшийся где-то Максим. Прекрасно.
— У тебя есть номер кого-нибудь из его группы? — спрашиваю Серёжу.
— Да, был. А что случилось-то?
— Надеюсь, что ничего. Набирай.
Если Максим просит меня о помощи, я сделаю всё, чтобы помочь. Несмотря ни на что.
Он достаёт из кармана телефон, отыскивает номер Саши и протягивает телефон мне. Я понимаю, что если сама начну расспрашивать Свободу о том, что он там видит вокруг, то всё равно ничего не пойму, потому что Владивосток видела только на картинках. А если Половцев в городе, у него шансов отыскать этого идиота гораздо больше. Пережидаю гудки и слышу радостное приветствие. Вкратце объясняю ситуацию, на что получаю недовольный вздох и обещание «найти этого кретина, затолкать в машину и увезти в его долбаную квартиру». Облегчённо вздыхаю и благодарю Сашу за помощь.
За то время, которое остаётся до финального выхода на сцену вместе с ребятами, я пытаюсь найти в рюкзаке зарядку. Руки опять начинают дрожать, стоит мне только вспомнить его встревоженный голос. Во Владивостоке уже одиннадцатый час вечера. В голове возникает картина, как он в темноте проваливается в этот чёртов люк. И зачем ты только сказал это, Свобода?
Психую и вытряхиваю всё из рюкзака на кожаный диван. Нази спрашивает, всё ли у меня в порядке, и мне приходится врать.
Нахожу зарядку, подключаю телефон и сверлю взглядом чёрный экран. Звонить ему нет смысла. Сейчас важнее, чтобы до него дозвонился Саша, поэтому я послушно жду. Не трогаю телефон, хотя взгляда от него не отвожу до тех пор, пока нас не приглашают на сцену. Больше получаса я нахожусь в полном неведении того, что там происходит с Максимом.
***
Я пулей лечу к телефону, когда концерт заканчивается. Набираю Максима и иду в конец коридора, потому что во всех гримёрках наступает самое оживлённое время. Все переодеваются, смывают макияж, собирают сумки, обсуждают выступления и громко смеются. А я ухожу от этой суеты, потому что ничего важнее жизни Максима сейчас для меня нет.
Даже как-то легче становится от того, что я наконец-то произношу это у себя в голове.
Занимаю целых три соединённых между собой кресла, закидывая на сиденье ноги, и прижимаю телефон к уху. Гудки сверлят в моей голове дырку. Концентрируюсь только на этих звуках.
— Крис! — отвечает он, и я выдыхаю.
— Где ты?
— Половцев куда-то меня везёт, — отвечает Максим, а на фоне слышатся недовольные реплики Саши. Кажется, он говорит, чтобы тот поменьше возмущался, иначе — окажется там же, где и был.
— Ты напугал меня, — признаюсь ему.
— Прости. Я хотел потеряться.
— Зачем? — непонимающе спрашиваю я.
— Потому что дома душно.
Душно.
Я откидываю голову назад, меняя направление стекающих по щекам слёз. Мы молчим, потому что это наш особый способ выразить эмоции. Вместо крика можно молчать. Хотя, какой он, к чёрту, особый способ. Мы ведём себя поистине глупо. Если он и особый, то только в том, чтобы делать друг другу больно.
— Почему ты позвонил мне?
— А кому ещё?
Впиваюсь зубами в сложенную в кулак руку, чтобы не закричать и не нарушить эмоциональную тишину. Хватит говорить такие вещи, умоляю.
— У меня не было ничего с Олегом, я тебе не изменяла. Никогда. Я бы не смогла тебе…
— Тебе не стоило говорить это тогда.
— Я знаю.
Молчим. Молчим. Молчим.
— Ты был со мной не потому, что просто хотел снять напряжение? Не потому, что больше никого не было вокруг?
— Я был бы с тобой, даже если бы вокруг были миллионы других людей. Просто нам нужно было раньше это понять, да?
Раньше. 4 месяца назад. А сейчас всё изменилось, да?
— Не плачь, — говорит он.
— Мне тяжело слышать твой голос.
— Тогда надо прощаться.
— Клади трубку, пожалуйста, я не смогу.
Не знаю, в какой момент он отключит вызов, и вслушиваюсь в его молчание до последней капли.
— У тебя всё получится, Котёнок, — говорит он, отключается, и я слушаю совсем другую тишину. Холодную, противную и неживую. Мне тяжело без его тишины.
2 октября, понедельник, где-то по дороге в Улан-Удэ
Просыпаюсь от какого-то хлопка. Сонно брожу глазами по салону автобуса и понимаю, что мы сделали ночную остановку у придорожного кафе. В стекло попадает жёлтый свет от неоновой вывески, а из передней части доносится тихое жужжание радио.
Вытягиваю во всю длину затёкшие ноги и откладываю от себя подушку для сна. Серёжи рядом нет. Телефон показывает время — 01:11. Пытаюсь прийти в реальность после сна.
Через несколько минут вижу, как Серёжа заходит в автобус с бумажным стаканчиком. Он выглядит выспавшимся. Может быть, и я тоже.
— Какао, — заключает он и протягивает стакан мне. — Довольно сносный.
— Спасибо.
— Крис, там вроде не очень холодно. Тебе надо размять ноги. Прогуляйся. Минут десять хотя бы, а потом приходи в кафе.
Я соглашаюсь с ним, накидываю куртку и выхожу на свежий воздух. Наслаждаюсь ночной тишиной и тёплым светом от вывески «24 часа» над входом в кафе.
Ухожу чуть подальше от автобуса, и мне вдруг ужасно хочется позвонить маме. Проверяю разницу во времени между нашими городами — в Екатеринбурге сейчас половина одиннадцатого вечера. А она никогда не ложится раньше двенадцати. Могу звонить.
Знаю, что хочу обсудить с ней. Это желание возникает абсолютно естественно.
— Мам, привет, — говорю в трубку.
— Солнце, привет. Как ты? Вы где?
— Остановились, чтобы перекусить. Едем из Иркутска.
— Устала сегодня?
— Нет, всё хорошо прошло. Слушай, мам.
— А?
Отпиваю горячее какао и, вглядываясь в ночное небо, пытаюсь сформулировать то, что хочу спросить.
— Четыре месяца — это много?
— Ну, смотря для чего. Смотря для кого.
— Только не для бабочки, мам.
— Полагаю, что для тебя и Максима?
— Да, — подтверждаю я.
— Четыре месяца — это отличный период, чтобы собрать мысли в кучу и осмыслить происходящее.
— И можно осмыслить до такой степени, чтобы понять, что тебе ничего старого уже не нужно.
— Можно, Солнце. Но ты осмыслила до такой степени?
— Нет.
— А почему ты думаешь, что он мог передумать?