Я не обращаю внимания на их разговор, когда мы с Шаникой начинаем говорить про ее новенький маленький проект ― бутик одежды. Отлично. Потому что мир нуждался в еще большем их количестве.
― Твой папа отличается от мамы, ― говорит Мэддокс, толкая меня вперед на качелях.
Деревянные качели, свисающие с ветки старого дерева, находятся здесь с того времени, как я была маленькой девочкой. Я думаю, у моего папы не хватает духу срубить его. Как я и говорила, эмоциональный барахольщик.
Хихикаю, глядя на патио, которое теперь освящается маленькими декоративными свечками, свисающими с перил. Солнце уже село, и ночь превращает воздух во влажный.
― Так и есть. Думаю, именно поэтому это всегда срабатывало с ними, знаешь?
Он останавливает качели и обходит их, чтобы встать ко мне лицом, опускаясь до моего уровня. Рассматривает мои глаза.
― Возможно.
Я отвожу глаза от него, не в силах позволить себе потеряться в том, что ощущается как бесконечный океан.
Пальцами парень обхватывает мой подбородок, заставляя меня посмотреть обратно на него. Мое зрение почти расплывается от того, насколько близки наши лица.
― Аметист...
― Мэддокс, ― отвечаю я, затаив дыхание.
― Мы делаем это? ― спрашивает он, наклонив голову.
― Мы можем попробовать.
Его плечи расслабляются, губами легонько касается моих.
― Мы можем попробовать.
На следующий день мы возвращаемся в кампус, и я поднимаюсь по лестнице своего общежития, а на лице у меня глупая улыбка. Позже прошлой ночью, папа отвел Мэддокса спать в гостевую комнату на другом конце дома ― как я и ожидала ― но на следующий день, прежде чем мы последовали друг за другом назад в Нью-Йорк, мы остановились в старой, заброшенной больнице, где привыкла кататься на скейте, когда оставалась у отца. Старые, потрескавшиеся стены все еще были покрыты бунтарскими граффити, и внутри царила темнота, которая оставляла липкую сырость и прилипала к коже, но мне это нравилось. Это питало мою тягу к адреналину. Несмотря на то, что стены были старыми, держали в себе мои детские воспоминания о том, как я училась кататься на скейте. Старая больница Святой Катерины было местом, где началась моя одержимость скейтом; вывеска на парадном входе стала нечеткой от старости.
― Куда ты меня ведешь? ― спросил он, снимая свои очки-авиаторы и бросая их в машину. Мэддокс закрыл водительскую дверь и снова посмотрел на здание.
Я схватила свою доску с заднего сиденья своей машины и положила ее на землю. Завязывая волосы в пучок, улыбнулась.
― Будучи ребенком я часто сюда приходила. Именно здесь научилась кататься на скейте.
Я подняла скейт, указывая на высокое здание. Мэддокс последовал за мной, взяв меня за руку.
― Как часто ты бывала у своего отца?
Я пожала плечами.
― Почти каждые выходные, но также в любое время, когда мне это было нужно.
Мы поднялись по лестнице, которая вела к проходу, где когда-то висела дверь. Сейчас ее здесь не было, и это неудивительно. В последний раз, когда я была здесь, она едва держалась на одном ржавом винте.
― Как часто тебе это было нужно?
Я легонько ему улыбаюсь и отпускаю его руку.
― Частенько.
Мы направились прямо в главный холл. Именно здесь были построены хафпайпы. Все выглядело так, как я помнила. На полу валялись пивные банки и пара бревен, но в основном, все было как прежде. Мэддокс указал на мою доску.
Я прищурилась.
― Ты уверен?
Он хихикнул, облизнул губы и затем снял свою футболку.
Я тяжело сглотнула.
Мышцы его пресса напряглись от этого движения, и прежде, чем осознала это, я открыто пялилась на него. Его кожа блестела, все его татуировки были на виду. Слово «РАЗРУШИТЕЛЬ» было вытатуировано на его груди староанглийским стилем, и один большой череп на животе. Я снова облизнула губы.
― Эми... ― его тон послал предупреждающие знаки.
― Хмм?
Я отвела прочь свой взгляд от его идеально точеного тела. Никогда не была помешана на прессе. Я всегда встречалась с парнями, которые, возможно, были худее меня, но что-то такое было в Мэддоксе. Может быть, тот факт, что я знала, что все эти мускулы у него были не только для того, чтобы выставлять на показ и хвастаться. Они были результатом того, что он был ходячим оружием.
― Смотри внимательно.
Вместо этого закатила их.
― Покажи мне, что ты можешь, ― я указала на скейт.
Мэддокс подмигнул мне, засовывая футболку в задний карман джинсов и сделал именно это. Показал мне, на что был способен, что оказалось даже вполовину не так плохо, как я ожидала.
Отмахиваясь от своих воспоминаний, я ворочаюсь в кровати, не в силах уснуть. Лейла проводит вечер с Вульфом ― я так думаю. Что значит, что она встретится с Мэддоксом. И глупая часть меня завидует этому. Не в силах уснуть, тянусь за своим телефоном и пишу Мэддоксу сообщение.
Я: Разрушитель?
Возможно, это дерьмовое приветственное сообщение, но мне кажется, это менее очевидный способ сказать: «Привет, я думаю о тебе». Мой телефон пищит.
МЭДДОКС: Мой псевдоним на ринге.
Я: а-х-х, это имеет смысл.
Сейчас я звучу отчаявшейся.
МЭДДОКС: Почему ты не спишь?
Я кусаю губу.
Я: Потому что не могу перестать думать.
Сжимаю в руке свой телефон, пока моя ладонь не начинает потеть.
МЭДДОКС: О чем?
Я могу представить, как он, вероятно, выглядит прямо сейчас. Сонный Мэддокс ― славное зрелище. Как и с самого утра, или только легший спать, а также проснувшийся посреди ночи ― он чистый ходячий секс. Взъерошенные волосы, подтянутое, загорелое тело, губы, которые хочется укусить, и глаза, что лениво кричат «я сломаю тебя, но тебе это понравится».
Начинаю печатать ответ, но затем останавливаюсь. Другое сообщение приходит от него.
МЭДДОКС: Не делай этого. Пришли мне то, что ты только что написала.
Чертов айфон и их причудливое отображение набора смс. Возможно, я должна взять Лейлу и сменить настройки как для Самсунга.
Делаю глубокий вдох и пишу.
Я: О тебе.
Мэддокс не отвечает мне, поэтому я кладу телефон на пол и заставляю себя уснуть.